Гостиничный счёт лежал на кухонном столе, придавленный солонкой. Я перевернула листок – в графе 'Дополнительные услуги' значилось: 'Видео по запросу, 1 фильм – 150 руб.'. Мать сидела напротив, пила чай и глядела на улицу.
– Зачем ты подключила платный фильм? – спросила я, глядя в счёт.
Мать отставила кружку.
– А что мне было делать весь вечер? Ты ушла к восьми, вернулась поздно. Телевизор – единственное развлечение. Я фильм смотрела, старый, ещё моего времени. Неужели тебе ста пятидесяти рублей жалко для матери?
Жалко было не денег. Жалко было тишины и одиночества, к которым я привыкла за три года после развода. Объяснить это матери я не могла – она бы не поняла. Она одиночества не выносила и боролась с ним как могла, а лучше всего – чтобы я была рядом.
Меня зовут Эмма. Мне сорок два года, я работаю ведущим инженером-наладчиком в компании, которая устанавливает оборудование на животноводческих комплексах по всей стране.
Работа у меня такая: прилетаю, проверяю, настраиваю, подписываю акты, лечу дальше. В месяц – по четыре-пять командировок. Иногда на два дня, иногда на неделю.
За двенадцать лет я объездила пол-России, научилась спать в поездах, разговаривать с механизаторами на их языке и чинить то, что до меня чинили четыре человека и все четверо сломали.
После развода я вернулась в материнскую квартиру. Квартира трёхкомнатная, на шестом этаже панельной девятиэтажки в спальном районе областного центра. Отец получил её от завода, когда я ещё в школу ходила. Восемь лет назад родители расстались, отец уехал, и мать оформила всё на себя – я тогда была замужем, жила отдельно, и вопросов не возникало.
А три года назад, когда Игорь ушёл к своей пассии и мы разменяли нашу двушку, я осталась без жилья. Денег хватило только на покрытие остатка ипотеки и небольшой ремонт в материнской квартире – я заменила проводку, поставила новые окна в своей комнате и купила нормальную кровать вместо продавленного дивана, на котором спала ещё в институте.
Мать восприняла моё возвращение как должное: дочь развелась, куда ей ещё податься?
– И хорошо, что вернулась, – говорила она соседкам, – а то одна бы пропала.
И вроде бы жили нормально. Я уезжала, мать оставалась смотреть сериалы, ходить в библиотеку и на рынок, звонить мне вечерами с отчётами о том, сколько стоили помидоры и кто из соседей затопил кого. Я слушала, кивала в трубку, сбрасывала и ложилась спать. Но полгода назад что-то изменилось. Мать заметила, что я привыкла к одиночеству, и начала с этим бороться.
Первый разговор случился в начале ноября. Я собирала сумку в очередную поездку – на четыре дня в Тамбов, запускать линию кормораздачи. Мать стояла в дверях моей комнаты и смотрела, как я укладываю комбинезон и рабочие ботинки.
– Возьми меня с собой, – сказала она.
Я остановилась с ботинком в руке.
– Мам, это командировка. Я буду с восьми утра до восьми вечера на работе. Ты что там делать будешь?
– Как что? В гостинице посижу. Телевизор посмотрю. Погуляю, если погода позволит. Мне, знаешь, тоже хочется куда-то выбраться. Я в этом городе уже пять лет никуда не выезжала дальше дачи Петровых.
Петровы – это наши дальние родственники, у которых дом в сорока километрах от города. Ездили мы туда последний раз в прошлом июле, и мать там переругалась с тётей Люсей из-за того, кто где посадит кабачки.
– В Тамбове в ноябре холодно и слякотно, – попыталась я возразить. – Гостиница обычная, трёхзвёздочная. Ничего интересного.
– А мне и не надо интересного. Я просто с тобой побуду. Ты устаёшь, я вижу. Придёшь вечером – а я тебе чай сделала. Поговорим. Тебе же скучно одной в номере.
Скучно? Мне не было скучно одной в номере. Я принимала душ, писала отчёт, читала книгу, засыпала ровно в десять. Это было не скучно – это было спокойно. Но сказать «мне с тобой хуже, чем одной» я не могла. Не решалась.
– Ладно, – сдалась я. – Только билеты на поезд я уже купила. Придётся тебе брать отдельно, если места остались.
Места остались. И мы поехали.
Дорога прошла нормально, если не считать того, что мать всю ночь ворчала на жёсткий матрас, на храп соседа по купе и на проводницу, которая слишком громко объявляла станции.
Утром заселились в гостиницу – стандартный номер с двумя кроватями, письменным столом и телевизором на кронштейне. Я быстро переоделась и убежала на площадку, оставив мать с кружкой растворимого кофе и пультом.
Первый день прошёл спокойно. Я вернулась в восемь вечера, уставшая так, что гудела голова, – линия не хотела синхронизироваться с программой. Мать сидела в кресле, обложившись подушками, и смотрела какой-то сериал о путешествиях. На тумбочке стояли два пустых стаканчика из-под йогурта и надкусанная булочка. Она явно сходила в магазин.
– Ну как? – спросила я, стаскивая ботинки.
– Нормально. Гуляла. Тут рынок недалеко, сыр хороший продают. Ты голодная? Я тебе бутерброд сделала.
Я съела бутерброд, выслушала рассказ про рынок, про цены на творог и про то, что в гостиничном номере плохо работает кран в ванной. Легла спать. Мать ещё час переключала каналы, потом выключила телевизор и затихла.
Второй день был хуже. Я задержалась на площадке до девяти. Когда я вошла в номер, мать сидела на кровати.
– Я тут с ума схожу, – заявила она, даже не поздоровавшись. – Весь день одна. Погуляла, пообедала в столовой через дорогу, ещё раз погуляла. Всё. Телевизор – девять каналов, из них пять с помехами. Я пробовала читать – шрифт мелкий, глаза устают. Позвонила тёте Люсе – связь плохая.
– Мам, я предупреждала, что это командировка, а не отпуск.
– А я не прошу отпуска! Я прошу хотя бы ужинать вместе, как люди. Ты пришла – и сразу спать. А мне что делать?
– А ты зачем поехала?
Она замолчала, отвернулась к стене. Я пошла в душ, долго стояла под горячей водой, пытаясь прийти в себя. Когда вышла, мать спала – или делала вид, что спит.
Третий день оказался последним для наших совместных поездок.
Утром я, как обычно, ушла в семь. Всё шло неплохо, если не считать того, что один из датчиков уровня показывал ерунду и пришлось лезть, чтобы проверить крепление. И в этот момент у меня зазвонил телефон.
Звонила не мать. Звонила администратор гостиницы.
– Эмма Сергеевна, у нас тут ситуация. Ваша мама... – она замялась. – В общем, приезжайте. Тут конфликт.
Я добежала до гостиницы за пятнадцать минут. В холле стояла раскрасневшаяся мать, перед ней – администраторша, девушка лет двадцати пяти, с бейджиком 'Кира' и испуганным лицом. Рядом переминался с ноги на ногу пожилой охранник.
– В чём дело? – спросила я с порога.
– Ваша мама требует поменять телевизор, – тихо сказала Кира. – Говорит, что он не показывает половину каналов. Я объяснила, что у нас стандартный пакет, двадцать каналов, но она говорит, что у неё дома тридцать и ей нужны именно те, что показывают кулинарные передачи.
Я перевела взгляд на мать.
– Эмма, скажи им! – мать ткнула пальцем в администраторшу. – Это безобразие! Я заплатила за номер – и что? Телевизор барахлит, каналов нет, а эта девица мне хамит!
Кира не хамила. Она просто пыталась объяснить, что техническая возможность подключения дополнительных каналов существует, но это оплачивается отдельно. И что заявку на ремонт телевизора она приняла, мастер придёт завтра.
– Завтра мы уже уезжаем! – мать повысила голос. – Какой мне толк от мастера завтра?
Я почувствовала, как поднимается глухое раздражение. Такое уже было – когда Игорь после развода приезжал за вещами и пытался забрать шкаф, купленный на мои премиальные. Я тогда молча закрыла за ним дверь и села на пол в коридоре. Сейчас было похожее чувство – только хуже, потому что Игорь был чужим человеком, а мать – родным.
– Мама, пойдём в номер, – сказала я тихо.
– Я не пойду в номер, пока мне не поменяют телевизор!
Я взяла её под локоть. Она вырвала руку.
– Не трогай меня! Ты за них или за меня? Родная дочь! Я к ней приехала поддержать, а она...
– Ты приехала поддержать? – у меня сорвался голос. – Ты? Поддержать? Мам, я с семи утра на работе, у меня датчик врёт, механик напортачил, а ты мне устраиваешь скандал из-за кулинарного канала?
В холле стало тихо. Охранник кашлянул и отошёл к двери. Кира смотрела в монитор.
Мать помолчала секунду, развернулась и пошла к лифту. Я – за ней. В номере она села на кровать, сложила руки на коленях и сказала в пространство:
– Ты меня стыдишься.
– Я не стыжусь. Я устала. И я просила тебя не ездить.
– Конечно. Зачем тебе мать? Ты и без матери прекрасно. Одна, свободная, командировочная. Никто не мешает, никто не пилит. Хочешь – ешь, хочешь – спишь. А мать пусть дома сидит, сериалы смотрит. Ей же больше ничего не надо.
– Мам...
– Не надо. Я всё поняла.
Дома мы не разговаривали три дня. Мать демонстративно ходила по квартире с обиженным лицом, гремела кастрюлями и включала телевизор на полную громкость – тот самый, домашний, с тридцатью каналами, включая два кулинарных.
Потом отошла. Потом забыла. Потом – через месяц, в декабре, когда я собиралась в Челябинск на пять дней, – снова встала в дверях и сказала:
– Возьми меня. Я в прошлый раз погорячилась. Сейчас буду тихо.
Я посмотрела на неё. На её седые волосы, уложенные в аккуратный пучок. На старый домашний халат, который она носила лет десять и отказывалась выбрасывать. На руки – морщинистые, но ещё сильные, руки женщины, которая тридцать пять лет отработала технологом на молокозаводе и вышла на пенсию шесть лет назад.
– Мам, я в Челябинск. Там холодно. И гостиница такая же, как в Тамбове.
– Я оденусь теплее.
– Я буду занята с восьми до восьми.
– Я возьму книгу. И планшет.
– Ты не умеешь пользоваться планшетом.
– Научусь!
Мы стояли и смотрели друг на друга.
– Нет, – сказала я.
Мать моргнула.
– Что – нет?
– Нет, я не возьму тебя с собой. Это работа. У меня объект, график, заказчик. Я не могу отвлекаться. Прошлый раз закончился скандалом. Этого раза не будет.
Она выпрямилась и посмотрела на меня долгим взглядом.
– Вот как. Значит, мать тебе – обуза. Понятно. Спасибо за честность.
Она развернулась и пошла в свою комнату. Я стояла в коридоре, сжимая сумку с комбинезоном, и думала, что после возвращения меня ждёт неделя молчания, грохот кастрюль и обиженное лицо. Но ничего не могла поделать. Не могла – и всё.
Челябинская командировка должна была начаться в понедельник. Билет на самолёт – в шесть утра. Значит, вставать в четыре, вызывать такси в полпятого. Я собирала вещи в воскресенье вечером, когда мать в очередной раз зашла в мою комнату.
– Значит, завтра утром уезжаешь?
– В шесть самолёт, – я не обернулась.
– Я тебе бутерброды сделала. С сыром. Положила в холодильник, в синий пакет.
– Спасибо.
Она постояла ещё минуту, глядя, как я укладываю рабочие тетради в рюкзак. Потом сказала тихо:
– А может, всё-таки передумаешь? Челябинск – большой город. Я бы хоть по магазинам прошлась.
– Мам.
– Всё, молчу.
Она ушла. Я закрыла сумку, поставила её в коридоре, легла спать.
Проснулась я без будильника – в три сорок. За окном было темно и тихо, только ветер посвистывал в щелях рамы. Я полежала минуту, глядя в потолок. Потом встала, умылась, оделась. Прошла на кухню, открыла холодильник. Синий пакет с бутербродами лежал на средней полке, рядом с кастрюлей супа. Я взяла его, сунула в рюкзак.
Мать спала – я слышала её ровное дыхание из-за приоткрытой двери. Обычно она чутко реагировала на любой шорох, но в этот раз не проснулась. Я надела ботинки, накинула куртку, взяла сумку. И остановилась.
Телефон. Если я уеду сейчас, не предупредив, – она проснётся в семь, обнаружит, что меня нет, и начнёт звонить. Будет звонить каждые полчаса, потом – каждый час, потом напишет сообщение: 'Ты где? Почему не предупредила? Я волнуюсь'.
Я обычно отвечала сразу: 'Всё в порядке, долетела, на объекте'. Но сейчас... Сейчас мне хотелось тишины. Просто тишины, в которой никто не ждёт от меня отчёта.
Я достала телефон, нажала кнопку выключения. Экран погас.
Такси пришло вовремя. Я села в машину и откинулась на сиденье. За окном проплывал спящий город – пустые улицы, жёлтые фонари, редкие машины. Водитель – немолодой мужчина с уставшим лицом – молча крутил руль и не задавал вопросов. Я закрыла глаза и впервые за долгое время выдохнула по-настоящему, до конца.
Прилетела в Челябинск, взяла такси до гостиницы, заселилась.
Телефон так и не включила.
На второй день я работала с семи утра. На третий день я сорвалась. Просто руки дошли до телефона сами – я сидела в номере, смотрела в потолок и понимала, что если не включу сейчас, то включу позже, и чем позже, тем хуже будет разговор. Телефон загрузился, завибрировал, показывая пропущенные звонки и сообщения.
Двенадцать пропущенных от матери. Я читала эти сообщения и чувствовала, как внутри закипает смесь из стыда и злости. Стыдно было за то, что заставила мать волноваться.
Злость – за то, что она не дала мне даже трёх дней тишины. Трёх дней передышки, которые мне были необходимы.
Я набрала её номер. Гудок, второй, третий.
– Алло, – голос матери был сухим и чужим.
– Мам, привет. Я в порядке.
– Ты хотела от меня отдохнуть, – продолжала мать. – Чтобы я не мешала. Я понимаю. Я всё понимаю. Ты взрослая. У тебя работа. Тебе не нужна мать, которая сидит в гостинице и требует кулинарный канал.
Но, Эмма... – голос её сорвался. – Ты могла бы просто сказать: «Мам, мне нужно побыть одной, я позвоню через три дня». Я бы поняла. Я бы не звонила. Но ты сбежала. Ночью. Не попрощавшись. Пряталась от меня.
Я сидела на кровати в челябинском гостиничном номере и слушала, как мать произносит слова, от которых внутри всё сжималось. Потому что она была права. Я сбежала. Трусливо, по-детски, не сумев объяснить по-человечески.
– Мам, прости, – сказала я. – Я просто очень устала.
– Я знаю, что ты устала, – голос её стал тише. – Я тоже устаю. Я целый день одна. Мне шестьдесят семь лет. У меня никого, кроме тебя. Ты приезжаешь из командировок – и сразу к себе в комнату, за компьютер. Мы даже не ужинаем вместе.
Я закрыла глаза. Представила: мать на кухне одна, перед ней тарелка супа. Телевизор бормочет в углу. За окном темнеет. Она ест и смотрит в стену. И так день за днём.
– Я приеду в пятницу, – сказала я. – Давай в субботу сходим куда-нибудь. В парк. Или в театр. Или просто в кафе.
Молчание.
– В кафе? – переспросила мать. – Ты серьёзно?
– Серьёзно. Посидим, поговорим. Я расскажу, как тут всё прошло. Ты расскажешь, что у Петровых нового.
– У Петровых тётя Люся опять кабачки не поделила с соседкой, – сказала мать, и по голосу было слышно, что она улыбается.
– Вот видишь, есть тема для разговора.
Мы помолчали ещё немного.
– Ты только больше так не делай, – сказала мать. – Не выключай телефон. Я же с ума схожу.
– Я не буду. Обещаю.
Я положила трубку и долго сидела на кровати, смотрела, как за окном валит снег. Телефон лежал рядом – включённый, с полным зарядом.
И всё-таки где эта черта: когда ты ещё должен быть с матерью, а когда уже имеешь право на свою жизнь? И кто её проводит – ты или она?