Июль сорок первого плавил броню. Внутри тридцатьчетверки стоял такой ад, что дышать приходилось через раз, глотая горькую гарь и копоть. Танк застыл на опушке безымянного белорусского леса. Гусеница сорвана, башню заклинило после прямого попадания. Экипажа больше не было — остались только двое. Командир танка, младший лейтенант Алексей Стрельцов, парень двадцати двух лет с преждевременно повзрослевшими глазами, и механик-водитель Степан Коломиец — приземистый, жилистый сибиряк, который, казалось, мог починить трактор в темноте на ощупь.
Фронт откатился на восток. Они остались в глубоком тылу, без связи, без карт, окруженные торжествующим, прущим вперед вермахтом.
— Михалыч, уходим, — тихо сказал Алексей, с трудом отрывая взгляд от триплекса. — Немцы прочесывают перелесок. Если засекут — пиши пропало.
Степан молча кивнул. Он бережно, словно живую, погладил приборную панель танка. В руках он держал затворный механизм от орудия — оставлять врагу рабочую пушку они не собирались. Из оружия — один ТТ на двоих с полутора обоймами и три гранаты Ф-1. И бесконечные километры чужого, внезапно ставшего враждебным леса, над которым то и дело гудели немецкие «лаптежники» Ju-87. Они двинулись на восток, ориентируясь по солнцу и канонаде, которая доносилась откуда-то из-за горизонта. Оглушительная, пугающая канонада — там их товарищи истекали кровью, пытаясь сдержать стальной вал.
К ночи пошел дождь, принесший временное спасение от жары, но превративший лесные дороги в месиво. Шли без дорог, ломясь через бурелом. Сапоги хлюпали, одежда промокла насквозь, лицо резали ветки.
— Лейтенант, — прохрипел Степан, присаживаясь на поваленную ель. — Ноги сводит. Давай перекур. Без табака хоть волком вой.
— Нельзя, Степа. Немцы на дорогах посты выставили. Заметил, сколько ракет пускают? Ищут окруженцев.
Вдруг впереди, метрах в ста, взвилась белая осветительная ракета. Лес вокруг стал мертвенно-ярким, тени удлинились и заплясали. Стрельцов дернул Коломийца за рукав, и оба плашмя рухнули в мокрый мох. Сквозь шум дождя послышалась чужая речь. Смех. Нахальный, уверенный в своей безнаказанности. Мимо по просеке шел немецкий патруль — трое солдат в плащ-палатках, с автоматами наперевес. Один из них лениво повел фонариком по кустам. Луч света скользнул буквально в полуметре от сапога Степана. Сибиряк замер, даже не дыша, крепко сжав в руке «лимонку».
В тот момент Алексей понял: самое страшное в июле сорок первого — это не сила врага, а его абсолютная уверенность в том, что они здесь хозяева. И эту уверенность нужно было ломать. Любой ценой.
Патруль прошел. Танкисты подождали еще полчаса и двинулись дальше. На рассвете третьего дня они вышли к проселочной дороге, зажатой между двумя холмами. За ней начиналось болото — тяжелый, но прямой путь к своим. И тут удача, которая вела их эти дни, отвернулась.
На дороге стоял немецкий полугусеничный бронетранспортер. Водитель копался в моторе, а трое солдат сидели на траве рядом, завтракая. Из машины доносилась бодрая музыка — они поймали какую-то европейскую радиостанцию.
— Не пройдем, — одними губами прошептал Алексей. — Болото открытое, как на ладони расстреляют.
— Командир, — Степан посмотрел на лейтенанта шальными, воспаленными от бессонницы глазами. — У них пулемет на турели. MG-34. Если мы их сейчас не возьмем, они нас в болоте сгноят. Давай рискнем?
Стрельцов посмотрел на сибиряка. В парне из-под Омска проснулась та самая сибирская ярость, которая не считает врагов, а бьет.
— Слушай мою команду, — коротко бросил Алексей. — Ты обходишь справа, залег у кустов. Я отвлекаю. Как брошу гранату — ты прыгаешь на того, что у пулемета.
Алексей выпрямился во весь рост и сделал три шага из леса.
— Хэндэ хох, гады! — крикнул он, вскидывая ТТ.
Немцы опешили. Один рванулся к автомату, но пуля из ТТ свалила его наповал. В ту же секунду Алексей швырнул Ф-1 прямо в кузов бронетранспортера. Взрыв! Оглушительный, поднявший тучу пыли и гари.
Степан выскочил из кустов медведем. Немецкий унтер-офицер, оглушенный взрывом, пытался поднять карабин, но Коломиец в два шага преодолел расстояние и сбил его с ног, обрушив на голову врага тяжелый затворный механизм от танковой пушки — свое единственное «холодное оружие». Последний уцелевший немец бросился бежать вглубь дороги, но Алексей, поймав его на мушку, хладнокровно нажал на спуск. Осечка. Передернул затвор — выстрел. Немец упал.
Все было кончено за сорок секунд.
Они не стали брать трофейный броневик — водить его умел только Степан, но рев чужого мотора выдал бы их сразу. Зато они разжились двумя автоматами MP-40, патронами и, главное, флягами с водой и сухарями. К вечеру того же дня, грязные, прокопченные, пахнущие болотом и порохом, они вышли к передовым позициям 100-й стрелковой дивизии.
— Стой! Кто идет?! — раздался из окопа такой родной, до слез знакомый голос молодого парня-часового. — Стрелять буду!
Алексей медленно поднял руки, в одной из которых был зажат немецкий автомат стволом вниз.
— Свои, сынок... — хрипло сказал Степан, оседая на колени от навалившейся усталости. — Экипаж машины боевой. Из тридцатьчетверки мы. К своим пробились.
Из окопа выскочили бойцы. Их подхватили под руки, поволокли в блиндаж. Июль сорок первого года продолжался. Впереди были еще четыре года войны, но эти двое точно знали: они выжили, чтобы вернуться, получить новый танк и дойти до самого Берлина.