оглавление канал, часть 1-я
Я очнулась, отпрянула в сторону, тяжело дыша, с онемевшими ладонями, с трудом осознавая себя — только отражением в тёмной спокойной воде озера, у которого нет дна.
Будоражащий вой на высокой ноте вторгся в моё сознание. Я с трудом разлепила глаза. Несколько мгновений пялилась в тёмный потолок, пытаясь осознать реальность. Где я? А главное — кто я? Повернув голову и увидев сереющий проём окна, на первый вопрос я ответить сумела. Я — дома, в своей спальне, на родной кровати. А вот со вторым вопросом возникла заминка. Будто что-то новое, непонятное, зародившееся на берегу лесного озера, мешало мне почувствовать в себе прежнюю уверенную Василису. Но вой по-прежнему звучал, он никуда не делся. И это заставило меня вскочить с кровати.
Стоя посреди комнаты, я стала прислушиваться, стараясь отделить сон от яви. Получалось совсем плохо. В моей бедной голове всё окончательно перепуталось. А тоскливый и какой-то надрывный звук воя всё не затихал. И я, наконец, поняла, что это выли собаки. Не одна — много.
Быстро накинув поверх пижамы старенькую шаль, я выскочила из комнаты и бросилась к выходу. Входная дверь была не заперта, и это было очень странно. Это я, привыкнув к спокойной деревенской жизни, могла иногда забыть запереть дверь, но только не моя сестрица. Зойка, как истинный городской житель, всегда очень щепетильно подходила к закрытию дверей на ночь. А тут…
На крыльце я чуть не налетела на Славика. Он стоял в одних трусах и майке, босыми ногами на холодном полу, неподвижный, как статуя. Его взгляд — пустой и отстранённый — был направлен в сторону леса, над которым, похожий на северное сияние, мерцал зеленоватый свет. А посреди двора сидел Аргус и самозабвенно выл, задрав морду к небу, с которого редкими хлопьями падал первый снег. Ему вторили, кажется, все собаки деревни. Звуки этого хора вгоняли в дрожь, наполняя сердце непонятной тревогой.
Я цыкнула на пса, и Аргус сразу же замолчал, виновато глядя на меня. А вот Славик на это не обратил ни малейшего внимания. Замерев истуканом, он по-прежнему смотрел в сторону леса.
Я осторожно тронула его за плечо:
— Славик… Ты чего здесь? Простынешь.
Он, не замечая меня и не обращая внимания на мои слова, едва слышно прошептал:
— Началось…
Я испуганно посмотрела на него и так же шёпотом спросила:
— Что «началось», Славка? Ты о чём? — И чуть потрясла его, пытаясь вывести из коматозного состояния, в котором он пребывал по неизвестной мне причине.
От моего касания он будто очнулся. Вздрогнул и растерянно огляделся по сторонам. В его глазах были недоумение и испуг. Стараясь скрыть это от меня, он поёжился от холода, неловко переступая босыми ногами по доскам крыльца. Пробормотал сконфуженно:
— Васька… А ты чего здесь?..
Я покачала головой и ответила вопросом на вопрос:
— А ты чего?
Он обхватил себя руками и, стуча зубами от холода, кивнул на Аргуса:
— Да вот, услышал, как пёс воет. Решил глянуть, может, случилось чего.
Я, внимательно вглядываясь в его лицо, словно стараясь обнаружить совсем другого Славика, который мгновение назад сказал «началось», спросила:
— Ну и как? Случилось?
Не отвечая на мой вопрос, Славка жалобно проблеял:
— Давай в дом пойдём, а то я уже окоченел тут…
Я кивнула:
— Конечно, ступай…
Он, уже взявшись рукой за ручку двери, обернулся и в таком же жалобном тоне мяукнул:
— А ты?..
Я снова кивнула и ответила:
— И я… Только чуть позже. Ступай, ступай, а то и правда скоро в кочерыжку превратишься. Ещё заболеешь, а тогда нам Зойка обоим головёнки-то поотворачивает.
Он испуганно кивнул и быстро юркнул внутрь. Я услышала, как скрипнула входная дверь из сеней в дом.
Аргус подошёл ко мне и, понурившись, сел у ног. Я автоматически погладила собаку по голове, а пёс вдруг жалобно заскулил. Зеленоватое сияние над лесом медленно угасало и вскоре совсем погасло. И почти тут же прекратился заунывный вой со стороны деревни. Повисла оторопелая, испуганная тишина. Только снег стал сыпаться с низких облаков чуть гуще.
А я продолжала стоять посреди двора, поглаживая собаку по жёсткой шерсти и чувствуя, как что-то меняется в окружающем мире. Вот прямо сейчас меняется. И сердце сжалось от какой-то звериной тоски — впору хоть самой начинать выть, как Аргус.
В голове повисла звенящая пустота. Ни мои сны, ни события прошедших дней — как будто всё это уже не имело никакого значения. Я подняла голову к небу, чувствуя, как снежинки холодят моё лицо. Захотелось навсегда остаться в этом миге, отстранённой, безучастной ко всему миру, словно комар, застывший навечно в капле янтаря. А ещё очень хотелось, чтобы и этот мир стал безучастным ко мне, позабыв о моём существовании.
Наверное, я простояла так не очень долго, а может быть, и целую жизнь. Холода я почему-то совсем не чувствовала, будто и впрямь превратившись в каменного болвана.
Хлопнули двери дома, и встревоженный Зойкин голос громким шёпотом позвал меня:
— Васька, ты где?
А потом сестра увидела меня. Я услышала, как по ступеням прошелестели её быстрые шаги в домашних тапочках, и тёплые руки обняли меня за плечи.
— Васька, что случилось? Почему ты торчишь чучелом посреди двора? Ты же уже вся замёрзла! Ты заболеешь! А ну, живо в дом!
Её командирский тон ничуть меня не напугал, и я продолжала стоять, слизывая с губ холодные снежинки. Тогда она схватила меня за руку и поволокла в дом, на ходу причитая, словно я уже была при смерти после неудачного акта суицида.
— Да что же это такое, а? Сначала Славка, теперь ты… Вы что, меня в могилу решили загнать?!
Я не вырывалась, а шла с покорностью козлёнка, которого ведут на убой. В сенях Зойка остановилась и зашептала мне в самое ухо:
— Ты мне объяснишь, что происходит, в конце концов?!
В темноте были видны только белки её глаз. Но я чувствовала вибрацию её испуга, если не сказать — страха. С трудом разомкнув челюсти, я пробормотала не очень внятно:
— Сама пока не понимаю…
Зойка вздохнула тяжело и, опомнившись, опять потащила меня в дом. Там, усадив на лавку, кинулась к плите ставить чайник. Славика нигде не было видно. Наверное, он, вернувшись в спальню, разбудил Зойку. А на меня вдруг напала такая сонливость, что впору было вставлять в глаза спички, чтобы веки сами собой не закрывались. Зойка, глядя на меня с тревогой, всунула мне в руки чашку с горячим чаем и уселась напротив, наблюдая настороженно за каждым моим глотком. Чувствуя на себе этот её взгляд, я чуть не подавилась. Отставила чашку в сторону и проговорила заплетающимся языком:
— Я пойду спать. Ещё пара часов у меня есть перед работой. Прости… — неизвестно за что попросила я у неё прощения.
Она распахнула глаза и с негодованием спросила:
— Что значит «пошла спать»? А ты мне не объяснишь, что происходит, чёрт возьми?!
Я остановилась возле неё за спиной, положив руки ей на плечи, и произнесла как можно терпеливее:
— Заяц, ну правда… Прости. Я пока сама ещё не всё понимаю…
Она, нахмурившись, перебила меня, проговорив с горькой усмешкой:
— Хорошо тебе… Ты не ВСЁ понимаешь. Я так, например, вообще ничего не понимаю! — Потом, обернувшись ко мне, спросила тоскливо: — Васька, может, нам лучше со Славкой уехать? Ну… обратно, в город, а? Ведь они же его отпустили… Может, оставят нас в покое?
Я грустно усмехнулась. Проговорила коротко:
— Боюсь, не оставят. А потом… Славик вряд ли сможет уехать теперь.
Зойка встрепенулась:
— Что значит это твоё «теперь»?
Я покачала головой.
— Давай я тебе всё расскажу потом, когда сама точно пойму. А сейчас я хочу спать. — И опять покаянно добавила: — Прости…
Кажется, я не успела даже лечь на кровать, как отключилась. Сном это назвать было трудно. Скорее, походило это на глубокий длительный обморок. Когда я проснулась (или, точнее, пришла в себя), голубовато-белый снежный свет струился в моё окошко. Хриплым голосом кукушка в часах на кухне прокуковала семь раз. Как ни странно, чувствовала я себя весьма неплохо. Только вот холодный ком под ложечкой никак не таял, напоминая, что уже ничего не будет так, как раньше. Как раньше? Я усмехнулась своим мыслям. А я бы хотела, ну, чтобы «как раньше»? Ответить на этот вопрос нужно было очень честно. Не кому-нибудь, себе самой.