Степан Ильич еще что-то говорил — кажется, желал доброй ночи и о том, что завтра будет хороший день, — но она уже не слышала. Перед глазами все плыло. Она машинально закрыла дверь, повернула замок и, не включая свет в коридоре, прошла на кухню. Села на табурет, уставившись на маленький черный корпус в потертом чехле.
У Игоря никогда не было этой модели. Она точно знала. Все их одиннадцать лет совместной жизни она покупала ему телефоны сама, тщательно выбирая последние новинки в их любимом интернет-магазине электроники. Он любил красивые вещи, но был рассеян, и эти хлопоты всегда лежали на ней. «Мариш, ты у меня гений шопинга», — смеялся он, целуя ее в макушку, когда она вручала ему очередной сверкающий гаджет. А тут — старомодный, недорогой.Зачем он Игорю? Откуда?
Она нажала кнопку включения. Экран тускло засветился, телефон требовал зарядки. Всего одно деление. Марина вскочила, начала судорожно рыться в ящиках письменного стола, где у Игоря всегда валялась куча проводов и адаптеров. Нашла нужный, воткнула в розетку. Пока телефон заряжался, она сидела как на иголках, не в силах отвести взгляд. Чувство было такое, будто она стоит на пороге темной комнаты, из которой тянет могильным холодом. И оттуда ей навстречу вот-вот шагнет что-то страшное.
Телефон пискнул и окончательно включился. Экран высветил дату, зарядка пошла. Марина разблокировала его — кнопка «меню» — и первым делом зашла в галерею. И замерла.
С экрана на нее смотрел Игорь. Ее Игорь. Живой, счастливый, загорелый. Он сидел на берегу моря, на фоне тех самых новороссийских пляжей, где они гуляли когда-то в юности, и держал на коленях маленького мальчика. Ребенок смеялся, обнимая Игоря за шею. У Марины перехватило горло. Она пролистнула дальше. Другое фото: Игорь и какая-то женщина, симпатичная, с короткой стрижкой и… моложе Марины. Она прижималась к его плечу. Еще фото: та же женщина держит на руках новорожденного в роддоме, а рядом стоит Игорь с глупым, растерянным выражением лица, какое бывает у всех мужчин, впервые взявших на руки младенца.
Руки у Марины затряслись. Она открыла сообщения. Там был установлен упрощенный мессенджер для одного-единственного контакта. Контакт был записан как «Юля С.». И переписка, огромная, на шесть лет назад, открылась перед ней во всей своей убийственной откровенности.
Марина читала до самого утра. Она не могла остановиться. Это была вторая жизнь ее мужа. Не просто короткие интрижки, о которых она когда-то боялась даже подумать. Это была полноценная, глубокая, выстраданная связь. Каждый год, перед тем как лететь в Россию, Игорь писал «Юле С.»: «Скоро буду. Очень соскучился. Хочу увидеть тебя и Артемку». И она отвечала. Они обсуждали планы на его приезд, говорили о садике и детской поликлинике, о том, какое мороженое любит их сын.
Их сын. Артем.
Марина вдруг вспомнила, как четыре года назад Игорь вернулся из отпуска сам не свой. Ходил по квартире подавленный, но при этом в глазах горел какой-то странный, виноватый огонек. Он тогда несколько раз порывался что-то сказать, начинал фразу и обрывал. «Мариш, мне надо с тобой серьезно поговорить...» — произнес он однажды вечером, стоя у окна и глядя на берлинские огни. Но она тогда отмахнулась — у нее болела голова, она плохо себя чувствовала после очередного курса гормональной терапии. «Давай завтра, Игорек. Я сегодня никакая». Назавтра он уже молчал. Замкнулся. И больше она к этому не возвращалась, списав все на его хандру по родине.
Теперь пазл сложился. Та самая поездка, когда родился Артем. Он ездил туда, к ней. К своей другой семье.
В переписке были и другие женские имена — более ранние, короткие фразы, лишенные души. Судя по всему, Игорь действительно долгие годы перед отпуском знакомился с девушками в соцсетях, назначал свидания, развлекался вдали от жены. Но с Юлией все было иначе. Это чувствовалось по тону сообщений. Она терпеливо ждала его годами, воспитывала сына и, судя по сообщениям последних полутора лет, их отношения оборвались. Причем болезненно. Последнее сообщение от Юлии было сухим и коротким.Он не ответил. Только поставил короткий плюсик.
Марина отложила телефон и посмотрела в окно. За стеклом брезжил серый, дождливый берлинский рассвет. Впервые за много лет она не спала всю ночь. Внутри было такое ощущение, будто ей вырезали сердце тупым ножом, без наркоза, а на его место залили расплавленный свинец.
Месяц после этого прошел как в тумане. Она почти не ела, осунулась, постарела на десять лет. Квартира, которую она так любила, стала казаться склепом. Все вокруг напоминало о муже. Но теперь эти воспоминания были отравлены. Марина ловила себя на мысли, что разговаривает с его фотографией.
— Зачем ты так со мной, Игорь? — шептала она, глядя в его улыбающиеся серые глаза на снимке, сделанном в их любимом кафе в Мюнхене. — Если у тебя была любовь, если у тебя был сын, о котором ты мечтал всю жизнь... зачем надо было жалеть меня? Зачем это «я тебя никогда не брошу»?
Ответа не было. Игорь смотрел на нее с фотографии все тем же любящим взглядом, который теперь казался ей умелой игрой.
Она поняла, почему он не уходил. Жалость. Господи, какое унизительное, страшное слово! Он знал, что она сирота. Знал, что она продала свою квартиру в Новороссийске. Знал, что она годами лечилась, пытаясь подарить ему ребенка, и каждая неудачная попытка оборачивалась для нее личной трагедией. «Да брось ты, Мариш, не убивайся так. Прорвемся», — говорил он, а сам в это время нянчил в Новороссийске сына. Он просто считал себя ответственным. Благородным рыцарем, который не бросает несчастную, больную, никому не нужную жену. От этой мысли хотелось выть в голос. Но слез уже не было — она выплакала их за ту ночь, читая переписку.
Через месяц она приняла решение. Собрала чемодан, закрыла квартиру в Берлине, оставив ключи соседке, чтобы та поливала цветы, и купила билет в один конец до Адлера. Деньги у нее были — сбережения, которые они копили на квартиру, страховая выплата за Игоря. Работы в Германии у нее не было, образования, которое бы там котировалось, — тоже. Кому нужен дизайнер одежды без опыта работы на европейские бренды?
А еще, в Новороссийске оставался дом покойной Ольги Петровны. Тот самый, который Игорь давно переоформил на себя, но не успел продать. Через три-четыре месяца ей нужно было вступить в права наследства, чтобы официально выставить его на продажу. За это время она рассчитывала привести мысли в порядок, а может, и найти ответы на вопросы, которые жгли ее изнутри.
*****
Наконец машина свернула на тихую, мощенную старым булыжником улочку. Это был район частных домов, спускающихся террасами к морю. Дом Бабакиных стоял на небольшом пригорке, окруженный старым садом. Когда-то он был запущенным, но Игорь в прошлом году, как раз перед смертью, вложился в ремонт. Марина это знала по их общим финансовым отчетам — он нанял бригаду, обновил фасад, поменял крышу. Сейчас дом выглядел добротно: светло-кремовые стены, темная черепица, большая веранда, увитая виноградом. И на воротах — огромная металлическая табличка с яркой надписью: «ПРОДАЕТСЯ. Тел.: 8-918...».
Марина вышла из машины. Таксист, кряхтя, вытащил чемодан и поставил его у калитки.
— Ничего себе домик, хозяйка! — присвистнул он, оглядывая фасад. — В хорошем месте. Сейчас тут цены — космос. За сколько продаете, если не секрет?
— Я пока не продаю, — глухо ответила Марина, глядя на табличку. — Я пожить хочу.
— А табличка зачем? — удивился таксист. — А, понял, дело прошлое. Ну, давайте, что ли, помогу сумку до крыльца дотащить? Тяжелая, а вы, на вид, не шахтер.
Она благодарно кивнула. Вдвоем они занесли вещи на крыльцо. Марина расплатилась, дала хорошие чаевые, и машина, фыркнув, укатила прочь. Она осталась одна. Сняла с ворот табличку, занесла ее в сарай, прислонила к стене. Все. Теперь это ее дом. По крайней мере, на ближайшие несколько месяцев.
В доме было чисто, но чувствовалась нежилая пустота. Игорь постарался — сделал косметический ремонт, выбросил старую мебель. Но в спальне, на втором этаже, осталась пара шкафов с вещами Ольги Петровны, которые он не успел разобрать. Марина поднялась наверх, открыла дверь в комнату свекрови. Внутри было пыльно, солнечный свет пробивался сквозь задернутые шторы. На старой, еще советской полированной тумбочке, аккуратно накрытые вышитой салфеткой, стояли фотографии в деревянных рамках.
Она подошла ближе. Сердце екнуло. С одной из фотографий на нее смотрела Ольга Петровна — еще не старая, с высокой прической и той самой презрительной складкой у губ, которую Марина так ненавидела. Рядом с ней стоял Игорь. А между ними, на руках у свекрови, сидел тот самый светловолосый мальчик с фотографий из телефона. Артем. Ребенок улыбался, а Ольга Петровна прижимала его к себе с таким собственническим, торжествующим видом, что у Марины перехватило дыхание. В углу рамки была надпись шариковой ручкой: «Мой золотой внучек. Артемушка. 9 месяцев».
— Так ты, значит, все знала, — прошептала Марина, глядя на фотографию. — Знала, старая ты...
Она не договорила. Опустилась на застеленную покрывалом кровать и обхватила голову руками. Все внутри кипело от смеси горя, обиды и унижения. Значит, свекровь знала. Знала и наверняка была рада — ведь у ее драгоценного сыночка появился наследник. Не то что эта «безродная», которая даже родить не смогла. Марина вдруг отчетливо представила, как Ольга Петровна нахваливает Юлию, как дарит внуку погремушки... И тут ее взгляд упал на диван. Между подушками, покрытыми толстым слоем пыли, что-то виднелось. Она протянула руку и вытащила на свет старую, выцвевшую от времени пластиковую погремушку. Колечко, на котором когда-то висели яркие шарики. Стандартная, дешевая, из аптеки. Видимо, ребенок играл здесь, в гостях у бабушки, и забыл.
Марина разрыдалась. Она плакала долго, навзрыд, по-бабьи, оплакивая все — свою загубленную молодость, свою любовь, оказавшуюся фальшивкой, свою бездетность, которая теперь казалась ей клеймом, и этого ни в чем не повинного мальчика, который даже не знает, что его отец погиб.
Проплакав всю ночь, она встретила рассвет в кресле на веранде, закутавшись в старый плед. В голове была удивительная, звенящая пустота. А потом, когда первые лучи солнца окрасили море в розовый цвет, пришла мысль. Четкая, ясная и пугающая. Сын Игоря — его наследник. Как ни крути, по закону, да и по совести, этот мальчик имеет право на часть всего, что нажил его отец. На этот дом, на деньги в немецком банке, на байк, который стоит в гараже. И пусть Игорь с Юлией расстались, пусть перестали общаться, ребенок в этом не виноват.
Марина не могла объяснить, откуда взялось это чувство. Простые люди из народа, домохозяйки, такие же, как она, наверное, посоветовали бы ей забыть все, как страшный сон, продать дом и жить припеваючи где-нибудь в теплых краях. Но Марина была другой породы. Она слишком хорошо знала, что такое быть ничьей. Она знала, что такое смотреть на чужую семью и мечтать, чтобы и у тебя был кто-то родной. И она не смогла бы жить спокойно, зная, что где-то растет сын Игоря, нуждаясь, возможно, в деньгах или просто в добром слове. Совесть бы ее замучила. Насмерть.
Решение нужно было принять. Ей нужно найти Юлию и Артема. Не для того, чтобы сводить счеты или требовать ответа. Просто чтобы посмотреть им в глаза и сказать: «Я знаю. Игорь умер. У Артемки есть права, и я их не нарушу». А дальше — будь что будет.
Она снова взяла в руки тот самый черный телефон. Нашла страничку Юлии в соцсети — та самая, указанная в мессенджере. Там было не так много фотографий: пара селфи с Артемом, несколько картинок с морем, статус «В активном поиске», который неприятно резанул глаз. Марина долго сидела, смотрела на пустое поле для сообщения и не знала, с чего начать. Можно ли уместить всю боль, всю правду и всю неловкость в несколько строк?
Она набрала текст, десять раз его стерла и набрала заново. Дрожащими пальцами она написала:
«Юлия, здравствуйте. Меня зовут Марина. Я жена Игоря Бабакина. Не знаю, что вы обо мне слышали, но прошу вас дочитать до конца. Игорь погиб. Разбился на машине в Германии два месяца назад. Я недавно нашла его второй телефон и узнала о вас и об Артеме. Я сейчас в Новороссийске, в доме на улице Виноградной, и буду жить здесь несколько месяцев. Я не держу на вас зла. Я просто хочу поговорить. Ради Артема. Пожалуйста, ответьте мне. Мой номер: ...»
Она нажала кнопку «Отправить» и замерла.
Сообщение ушло. Время потянулось мучительно медленно. Марина не отходила от телефона, постоянно проверяя, не появились ли две заветные галочки о прочтении. Она даже звук уведомлений включила на полную громкость. Но телефон молчал. Прошел день. Потом второй. На третий день она поняла, что сходит с ума от тишины
На четвертый день, не выдержав, она позвонила Оксане. Своей подруге еще по детдому. Оксана жила тут же, в Новороссийске, работала парикмахером и всегда славилась умением рубить правду-матку прямо в глаза.
Они договорились встретиться в центре, в маленькой кофейне на набережной. Оксана примчалась с работы, яркая, шумная, в цветастом платье и с новой прической.
— Маринка! Ну, слава богу, ты вернулась! — закричала она с порога, бросаясь к подруге с объятиями. — Я уж думала, совсем ты там, в своей Германии, онемечилась. Худая-то какая! Кожа да кости. Что, плохо совсем?
Они сели за столик, заказали кофе и пирожные. Оксана трещала без умолку о своих клиентках, о муже, который опять загулял, о сыне-оболтусе, который никак не хочет поступать в институт. Но, взглянув на бледное, осунувшееся лицо Марины, осеклась.
— Так, подруга, — сказала она, отодвигая чашку и пристально глядя на Марину накрашенными глазами. — Выкладывай. Что стряслось? Помимо смерти Игоря. Я же вижу — в тебе словно червь какой-то сидит. Глаза красные, руки дрожат. Ты сама не своя.
Марина вздохнула и выложила все. Без утайки. Про второй телефон, про переписки, про Юлию и Артема, про фотографию у свекрови. Оксана слушала молча, только желваки на скулах ходили ходуном. Когда Марина закончила, Оксана грохнула маленьким кулачком по столу так, что зазвенели чашки.
— Вот же козел! — выдохнула она с яростью. — Прости, Господи, про покойников плохо не говорят, но какой же козел! Я всегда чувствовала, что он скользкий. Помнишь, я тебе еще на свадьбе говорила — смотри, мол, Маринка, слишком он у тебя гладкий, как морской камушек.
— Не говорила ты такого, — слабо улыбнулась Марина.
— Ну, думала. Что теперь-то? Ты зачем сюда приехала? Неужто мстить этой... Юлии? Так ты ж не боец, Марин. Ты у нас тихая.
— Я ей написала, — тихо сказала Марина. — Хочу найти ее и сына.
— Зачем?! — глаза у Оксаны полезли на лоб. — Ты с ума сошла? Какое тебе дело до этого пацана? Это ж не твой ребенок! И не твои проблемы! Продавай дом, забирай бабки — и дуй обратно в свою Германию. Или тут оставайся, купи квартиру у моря и живи в свое удовольствие! Ты что, мало от него натерпелась? Он тебя, почитай, всю жизнь обманывал. Двойную жизнь вел, как шпион какой-то. А ты хочешь им еще и денег отдать? По закону, если он не записан в свидетельстве о рождении, ты им ничего не должна!
— Я хочу просто поговорить, — пожала плечами Марина. —Сын Игоря, тоже, имеет право на наследство отца. Я не могу молчать, совесть замучает.Оксана долго молчала, помешивая остывший кофе.
— Знаешь, подруга, — наконец сказала она. — Ты всегда была святой дурой. Еще в детдоме. Помнишь, как ты последнюю булочку всегда отдавала младшим, хотя сама ходила голодная? Не думала я, что это у тебя на всю жизнь. Но я тебя уважаю. Хочешь найти — ищи. Только будь осторожна. Мы ж не знаем, что это за девица…