Часть 1. Приезд
Дорога убила спину окончательно. Сначала асфальтовая лента федеральной трассы, потом разбитый грейдер, а последние семь километров — просто стиральная доска из засохшей глины, по которой «Патриот» Егора прыгал, как бешеный козёл. Я держался за ручку над дверью и смотрел на жену.
Вера молчала третий час. С тех пор, как мы миновали указатель с надписью «Заречное», она вжалась в сиденье и смотрела в окно на проплывающие мимо перелески невидящими глазами. Солнце падало сквозь грязное боковое стекло на её острые колени, обтянутые светлым льном, и мне вдруг до скрежета зубовного захотелось курить, хотя я бросил пять лет назад.
— Вить, — Егор обернулся с переднего сиденья, перекрикивая рёв мотора. — Ты только бабе Нюре про мать мою много не говори. Она не знает ещё. И про машину тоже. Скажи, мол, Танька приболела, передачу собрала.
— Как это не знает? — я машинально погладил Веру по руке, но она даже не шелохнулась. — Полгода прошло.
— А вот так, — Егор зло крутанул руль, объезжая глубокую промоину. — Она ж в город не ездит, телефона у неё нет. А я… не писал. Некогда было. Сами понимаете.
Вера наконец повернула голову. Я поймал её взгляд — в нём плескалась такая темная, застарелая обида, что мне стало не по себе. Мы познакомились с Егором пять лет назад в городе, когда он уже вовсю работал прорабом на стройке. Весёлый, рукастый мужик, душа компании. Тогда я не знал, откуда он родом. Потом, когда Вера настояла, чтобы мы купили дачу именно в Заречном — тихо, глухо, экология, — я не придал значения, что Егор странно замолчал при упоминании деревни. А теперь, стоя на пороге разорения нашего брака, я вёз жену в родовое гнездо её единственного оставшегося в живых родственника, чтобы спрятать от города, от сплетен и от самого себя.
— Тормози, — внезапно сказала Вера. Голос был хриплый, как после долгой болезни. — Слышишь, Вить? Пусть тормозит.
Егор нажал на тормоз так резко, что меня бросило грудью на переднее сиденье.
— Ты чего? — спросил я.
Вера открыла дверь и вышла наружу. Мы сидели в раскалённой машине, глядя, как она идёт по обочине, обхватив себя руками за плечи, хотя на улице стояла духота. У кромки поля, заросшего борщевиком, она остановилась и запрокинула голову, глядя на небо.
— Что у вас случилось-то, Вить? — тихо спросил Егор, не поворачиваясь. — Ты так и не сказал.
— Не лезь, — отрезал я. — Давай просто доедем.
— Ладно. Моё дело маленькое — сбагрил вас бабке и забыл.
Я вылез наружу. Подошёл к Вере сзади, боясь прикоснуться. От неё всё ещё пахло теми духами, что я подарил на Новый год. Тогда всё было иначе. Тогда она смеялась, а не смотрела в пустоту.
— Вер, поехали. Осталось километра три. Там речка, воздух. Помнишь, как ты хотела деревенского молока? С утра парного, с пенкой.
Она медленно обернулась. В её зрачках стоял такой прозрачный, холодный ужас, что у меня дёрнулась щека.
— Я никогда здесь не была, Вить. Ты понимаешь? Ни-ко-гда. А чувство такое, будто я сюда возвращаюсь каждую ночь во сне. Уже десять лет.
— Это просто нервы, Вер. Год был тяжёлый.
— Не утешай меня, как ребёнка, — она сбросила мою руку. — Поехали. Только давай без этого... без притворства. Мы здесь на месяц, ты обещал. Ты обещал мне месяц тишины, пока не уляжется.
— Да, — я кивнул, чувствуя, как внутри поднимается волна тошноты. — Я помню.
Когда мы вернулись в машину, Егор старательно делал вид, что возится с магнитолой. Заиграла «Белая стрекоза любви», он чертыхнулся и выключил звук совсем. Дальше мы ехали в тишине, которую нарушал только гул мотора.
Часть 2. Старуха
Дом бабы Нюры стоял на отшибе, почти у самой воды. Не речка — так, ручей, но местные гордо звали его Студёным плёсом. Изба была крепкая, вековая, с тёмными венцами из лиственницы, которая от времени стала похожа на камень. Когда мы подъехали, с крыльца уже спускалась маленькая, сухая фигурка в тёмном платке и длинной юбке до пят.
Я ожидал увидеть дряхлую старуху, а увидел — кремень. Баба Нюра, Анна Степановна Трофимова, стояла, уперев руки в бока, и напоминала старую галку — нос крючком, глаза бусинками, чёрные и цепкие.
— Явились, голубки, — сказала она вместо приветствия. Голос был скрипучий, но властный. — А ты, Егорка, и глаз не кажи. Мать, поди, в больнице померла, так?
Егор побледнел так, что даже веснушки на переносице пропали.
— Баб Нюр, я хотел...
— Молчи уж. Сорока на хвосте принесла, пока ты там в своей стройке совесть прятал, — она перевела взгляд на Веру и вдруг замолчала.
Повисла пауза, тяжелая, как вода в старом колодце. Старуха смотрела на мою жену, не отрываясь, а Вера смотрела на старуху, и я вдруг кожей ощутил, как между ними проскочило что-то древнее, непонятное, родовое. Узнавание? Нет, больше похоже на страх. Обоюдный, липкий страх.
— Это Вера, — сказал я, чтобы разрядить обстановку. — Моя жена. Мы поживём у вас немного, вы не против? Егор сказал, вы не откажете.
— Против? — баба Нюра усмехнулась беззубым ртом. — Что ж я, зверь какой? Дом большой, места хватит. Заходите. Только, Верочка, — она выделила это имя с какой-то странной интонацией, — ты в горнице не ложись. Там дух тяжёлый. Я вам в летней пристройке постелила.
— Почему в горнице дух тяжёлый? — неожиданно спросила Вера. Впервые за долгое время в её голосе прорезался интерес.
— А потому что там мать моя померла, а потом и дочь моя, — ровно ответила старуха. — Та самая, что Егора родила. Царствие ей небесное. Да ты не бойся, они тихие. Просто снятся иногда. Некоторым.
Я заметил, как Вера вздрогнула. Егор стоял с каменным лицом, сжимая в кулаке ручку от сумки.
— Баб Нюр, ну хватит, — буркнул он. — Люди с дороги.
— А я что? Я ничего. Пойдёмте, щи на печке. Вечерять будем.
Часть 3. Ночной разговор
Первая ночь навалилась душная, звёздная, полная треска кузнечиков. Мы лежали в летней пристройке, на скрипучей железной кровати с панцирной сеткой, и я слушал, как дышит Вера. Не спит. Опять не спит.
— Вить, — вдруг прошептала она в темноту.
— М-м?
— Я её боюсь. Её и этот дом. Давай уедем завтра. С утра, пока не началось.
— Что не началось, Вер? Ты себя слышишь? Мы только приехали.
— Я не знаю, — она села в кровати, запахивая на груди старую байковую рубашку. — У меня такое чувство, что я здесь уже была. И всё повторится. Эта старуха смотрит на меня, как на покойницу.
— Глупости. Старый человек, всю жизнь в деревне прожила. У неё свои тараканы.
— А у меня свои? — она горько усмехнулась. — Свои тараканы, которые разрушили наш брак? Которые не смогли родить тебе ребёнка?
Я зажмурился. Вот оно. Та самая тема, которая как трясина, засасывала нас всё глубже. Три выкидыша за пять лет. Последний — на четвёртом месяце, с кровотечением, реанимацией и седым лицом врача, который сказал: «Попытки прекращайте, если жену хотите сохранить». А Вера услышала «вы неполноценная». И понеслось. Мои задержки на работе, её истерики, звонки маме, моей маме, крики на кухне, битая посуда и тот самый злополучный звонок про «развод», после которого мы и сели в машину к Егору.
— Мы приехали сюда, чтобы всё забыть, — сказал я, сжимая её холодные пальцы. — Вер, дай нам шанс. Пожалуйста.
Она не ответила. За окном ухнул филин. Где-то на реке плеснула рыба. А потом я услышал звук. Тихий, ритмичный. Скрип-скрип-скрип. Как будто кто-то ходит по половицам в большой избе, там, за стеной. Баба Нюра? Но у старухи трость, она бы стучала. А тут лёгкие шаги. Женские.
— Ты слышишь? — прошептала Вера.
— Слышу. Это дом старый, рассыхается.
— Это шаги, Вить. В горнице. Там, где «дух тяжёлый».
Скрип прекратился так резко, будто кто-то замер у двери. Я почувствовал, как волосы на руках встали дыбом. Тишина звенела в ушах. А потом — тихий, еле слышный вздох. Не ветер. Вздох. Прямо за тонкой дощатой перегородкой.
Я вскочил с кровати, схватил фонарик с тумбочки и босиком рванул к двери в сени. Вера вцепилась в мою руку с такой силой, что ногти оставили следы.
— Не ходи туда!
— Да что за ерунда! Крыса, наверное, или кошка.
Я рванул дверь в основную избу. Фонарик выхватил из темноты русскую печь с белыми боками, тяжелый дубовый стол, икону в красном углу, тускло блеснувшую окладом. Тишина. Мёртвая тишина. Я сделал шаг к двери горницы. Она была приоткрыта. Из чёрной щели тянуло холодом, как из погреба. Запахло ладаном. Сладковатым, кладбищенским.
Я захлопнул дверь, сам не понимая зачем. Вернулся в постель.
— Там никого, — сказал я. — Сквозняк.
— Ты врун, Витя. Всегда был вруном, — тихо ответила Вера и отвернулась к стене.
Больше в ту ночь мы не спали.
Часть 4. Интрига
Утро принесло зной и запах сена. Я вышел на двор, разминая затёкшую спину, и увидел Егора. Он стоял у колодца без рубашки, окатывая себя ледяной водой. Тело у него было как литое — строитель всё-таки. На плече красовалась наколка «За ВДВ».
— Ну что, москвичи, как спалось на новом месте? — хохотнул он, вытираясь вафельным полотенцем.
— Хреново, — честно ответил я. — У вас тут привидения шастают.
Егор перестал улыбаться.
— Бабка рассказывала уже? Про мать?
— Нет. А что про мать?
— Да ну, бредни деревенские, — он натянул майку. — У неё тут пунктик. Говорит, мама моя, Татьяна, не своей смертью померла. Дескать, загуляла она от отца, а потом в петлю полезла от позора. А бабка считает, что её утащил кто-то. В речку. И с тех пор душа мается.
— А почему на Веру так смотрит? Будто узнала?
Егор долго молчал, ковыряя землю носком кирзового сапога.
— Не знаю, Вить. Правда не знаю. Но ты это… Держи жену пока подальше от старой. А лучше вообще — уезжайте завтра. Я вам денег подкину на гостиницу в райцентре.
— С чего такая щедрость?
Егор посмотрел мне прямо в глаза, и впервые я увидел в его взгляде не удаль, а самый настоящий, животный страх.
— Потому что она, как Вера твоя появилась, места себе не находит. А я бабку сорок лет знаю. Она кремень. А тут с утра молилась в голос. В голос, понимаешь? Такого не было никогда.
Меня передёрнуло, но я виду не подал. Честь мундира. Вернее, честь мужика, который пытается сохранить лицо.
Вечером случился первый скандал. Вера спустилась к плёсу с книгой, а я остался помогать по хозяйству — дров наколоть. Баба Нюра сидела на крыльце, перебирала какую-то траву, и вдруг, не поднимая головы, сказала:
— Ты, Витя, жену-то не пускай одну. У неё внутри пустота. А пустоту заполнить легко. Только вот что вползёт в пустоту? То ещё вопрос.
— Анна Степановна, давайте без загадок, — я со злостью всадил колун в чурбак. — Что вы имеете против моей жены?
— Ничего не имею, — старуха подняла глаза. — Она кровиночка моя. Внучатая племянница. Мы с её бабкой сёстры двоюродные. Только порода у нас плохая. Бабская. По воде тоскуем. Все бабы нашего рода топились или с ума сходили у воды. И мать моя, и дочь моя, и теперь вот… она приехала.
Я выронил колун. Он глухо стукнулся о землю.
— Что за чушь? У неё нет никакой воды. Мы в городе живём.
— В городе? А ты спроси, отчего ей ночами вода снится? Отчего она к речке с самого детства бегает, когда тяжело? — баба Нюра поднялась, опираясь на клюку. — Я её сразу узнала. Она на мать мою молодуху похожа, как две капли. Та тоже сначала веселая была, а потом потухла. И всё ходила на плёс, пела что-то. Пока однажды не ушла по воде, ровно по тропинке.
— Хватит! — заорал я. — Не смейте её пугать!
На крик из-за кустов вышел Егор с косой в руках.
— Вы чего тут?
— Ничего, — прошепелявила старуха. — Правду говорю. Спасать её надо, Витя. А ты её спасти не сможешь. У тебя душа железная, а у неё — речная. Вы разные.
Часть 5. Ревность
На следующий день Вера словно подменилась. Она надела лёгкий сарафан, распустила волосы и заявила, что идёт купаться. Я увязался следом.
Плёс был действительно студёным. Вода чёрная, торфяная, затянутая у берега ряской. Вера скинула сарафан и вошла в воду по колено. Я сидел на берегу, как сторожевой пёс. И тут из-за поворота реки выплыла лодка. На корме стоял парень. Местный, в выцветшей ковбойке, с вьющимися русыми волосами.
— Доброго здоровьичка! — крикнул он, причаливая. — Вы чьи же такие красивые? Неужто бабы Нюры постояльцы?
— Постояльцы, — сухо ответил я.
— Меня Саней звать, — парень ловко выпрыгнул на берег. — Я тут на кордоне живу, лесником работаю. А вы — Вера, да? Мне Егорка говорил, сестра троюродная. У нас тут весть быстро разлетается.
Вера вдруг улыбнулась. Так, как не улыбалась мне последние полгода. Открыто, легко, чуть насмешливо.
— Надо же, какая слава, — сказала она. — А вода тут у вас — сказка. Холодная только очень.
— Так родники со дна бьют, — Саня присел на корточки, опуская руку в воду. — Ледяная, чистая. Говорят, мёртвая вода. Кого надо — успокаивает.
— А кого не надо?
— А кого не надо, того на дно зовёт.
Я почувствовал, как внутри закипает раздражение. Этот лесник с его байками смотрел на мою жену слишком уж открыто. А она… она будто и забыла, что я рядом. Завела разговор про рыбалку, про травы, про лесные озера. Я сидел истуканом и понимал — меня нет. Меня просто не существует в её мире сейчас. Ревность захлестнула с головой.
— Вер, пошли домой, — резко сказал я. — Солнце высоко, сгоришь.
— Я ещё посижу, — она даже не обернулась. — Саня обещал показать, где кувшинки цветут.
— Я сказал — пошли домой.
Саня поднялся, отряхнул руки.
— Вы, это… не кипятитесь, мужик. Жене отдых нужен, я ж вижу. У вас лица серые, городские.
— Не твоё дело! — взорвался я.
— Остынь, — Вера встала между нами. Мокрая, в прилипшем к телу сарафане, она была похожа на русалку. — Ты зачем приехал? Сцены мне устраивать? Или правда спасать?
— Спасать. От тебя самой.
— Поздно, Вить. Иди, я приду через час.
Я развернулся и пошёл к дому. Внутри всё клокотало. У калитки стояла баба Нюра и, щурясь, смотрела на реку.
— Что, уже познакомилась? — хмыкнула она. — Этот Санька — парень не простой. Он вдовец. Жена его, Настя, год назад в этом самом плёсе утопла. Вода забрала.
Я замер. Мурашки побежали по спине так отчётливо, будто кто-то провёл когтями.
— Так вы же говорили, это ваша семейная порча?
— А она, Витя, на чужих перекидываться стала. Злая вода нынче. Голодная.
Часть 6. Ссора и исповедь
Вечером мы поругались. Страшно, до крика, до звона в ушах. Вера металась по пристройке, швыряя вещи в чемодан.
— Ты всё испортил! Всё! Я только начала дышать, только почувствовала, что могу жить, а ты снова меня душишь!
— Я тебя душу? Да ты с этим лесником готова была уйти в закат! Может, ты специально меня сюда затащила, чтобы найти замену? Чтобы на природе, так сказать, любовь крутить?
— Дурак! — она кинула в меня подушкой. — Ты думаешь, я могу думать о мужиках после того, что было? После того, как я убила нашего ребёнка?!
Вот оно. Сказано.
— Ты не убивала. Это просто случилось.
— Я ЗНАЮ, ЧТО УБИЛА! — она села на пол, обхватив голову руками. — Я пошла в ту ночь на реку, Вить. В городе, на набережную. Стояла и думала, что не хочу этого ребёнка. Что он мне чужой. Что я зря тебя послушала, когда ты сказал «давай ещё попробуем». Я мечтала, чтобы всё кончилось. А через два часа началось кровотечение.
Я рухнул на колени рядом с ней.
— Почему ты молчала?
— Потому что я чудовище. Потому что после этого я каждую ночь слышу, как вода зовёт меня обратно. Сначала во сне, а теперь и наяву. Я здесь, у этого плёса, чувствую покой. Такой, какого не чувствовала никогда. Мне страшно, Вить.
Я прижал её к себе. В дверь постучали. Егор.
— Ребята, там бабка зовёт всех в дом. Говорит, показать что-то хочет. И Санек наш пришёл.
Мы вышли в большую горницу. Там, где дух тяжёлый. Впервые за всё время баба Нюра зажгла не лампадку, а целых пять свечей. За столом сидел бледный Саня. Перед старухой лежал старый фотоальбом.
— Садись, Верочка, — тихо сказала старуха. — Смотри.
Она открыла пожелтевшую страницу. С фотографии смотрела девушка. Тонкая, с длинной русой косой, в сарафане с оборками. Она стояла у того самого плёса и улыбалась. Это была Вера. Или не Вера? Моя жена смотрела на снимок, не дыша.
— Это мать моя, — прошамкала старуха. — Вера Первая. Потом её вода забрала. Затем — дочь моя, Татьяна. А теперь и ты.
— Меня никто не забрал, — прошептала Вера. — Я живая.
— Потому что не родила, — отрезала баба Нюра. — Род этот кончается на тебе. Вода ждёт жертвы. Если плод не родится, мать уходит. Всегда так было.
— Я больше не могу рожать.
— Значит, уйдёшь.
В комнате повисла мёртвая тишина. Саня вдруг встал и стукнул кулаком по столу.
— Хватит! Хватит сказки рассказывать, баба Нюра! Настя моя умерла, потому что сердечный приступ в воде случился! А не потому, что твой плёс кого-то утащил! Не морочьте людям голову!
— А ты зачем на неё смотришь? — вдруг спросила старуха, кивая на Веру. — Зачем клинья бьёшь? Тоже вода манит? Или лицо её? Она ведь на всех утопленниц похожа. Сладкая косточка.
Саня сжал кулаки. Я думал, он ударит старуху, но он вдруг заплакал. Скупо, по-мужски, растирая слёзы по небритым щекам.
— Уйду я. Не могу больше. Простите.
Он выскочил в сени. Вера держала меня за руку, и я чувствовал, как дрожат её пальцы.
— Мы уезжаем завтра утром, — сказал я твёрдо. — Это мое последнее слово.
Часть 7. Немая вода
Ночью я проснулся от холода. Окно в пристройке было распахнуто, занавески развевались, как белые флаги. Луна висела над лесом огромная, жёлтая. Рядом на кровати пусто. Веры нет.
Я подскочил как ошпаренный. Выбежал во двор в одних трусах. Тишина стояла звенящая, даже кузнечики замолкли. У колодца стояла баба Нюра с лампой в руке.
— Туда, — коротко бросила она, указывая клюкой в сторону плёса. — Беги, Витя. Может, успеешь.
Я побежал. Тропинка петляла по мокрой от росы траве, ветки хлестали по лицу. Когда я вылетел на берег, то увидел её. Вера стояла по пояс в чёрной воде, запрокинув голову к луне. Сарафан пузырился вокруг неё. Она что-то тихо пела. Мелодия была странная, тягучая, как плач.
— Вера!
Она обернулась. Лицо было спокойным, отрешённым.
— Вить, вода тёплая сегодня. Иди сюда. Тут так хорошо. Тут ничего не болит.
— Выйди из воды, умоляю! Там родники, ты простудишься. Это просто вода, Вера! Просто речка! Нет никакой порчи!
— Есть, — она улыбнулась. — Я её чувствую. Она меня обнимает. Просит остаться. Говорит, что тогда всё кончится. И ты будешь свободен.
— Ты мне нужна живая! Какая угодно — истеричная, бесплодная, любая! Ты моё сердце, слышишь! Если ты уйдёшь, я подохну тут же, на этом берегу.
Вера смотрела на меня, и по её щекам текли слёзы.
— Я убила нашего ребёнка, Вить. Ты не понимаешь. Я его не хотела. Я его убила мыслями.
— Это гормоны, это депрессия! Нас миллионы таких, кто прошёл через это! Мы справимся! Мы возьмём ребёнка из детдома, мы уедем в другую страну, мы просто будем жить, просто жить, чёрт возьми! Вера, я тебя прошу.
Я шагнул в воду. Холод обжёг ноги ледяными иглами. Она стояла там, где дно резко уходит вниз. Ещё шаг — и там глубина.
— Не подходи. Я правда не знаю, чего хочу. Я хочу исчезнуть, Вить. Раствориться в этой воде, стать чистой. Просто перестать быть.
И тут случилось то, чего я не ожидал. Из-за кустов вышел Саня. В руках у него была верёвка. Длинная, альпинистская.
— Вера, послушай меня, — сказал он глухо, обвязывая конец вокруг пояса. — Я тебя вытащу. Я Настю не смог вытащить — она на глубину ушла, а я не доплыл. А тебя вытащу.
— Зачем? — спросила она, качаясь на волнах.
— Потому что надо. Потому что здесь эта вода уже всех сожрала. И мою жену, и мать Егора, и прабабку твою. Я здесь живу и вижу, как плёс эту деревню выпивает. Ты не первая. Но ты будешь последней. Выходи, и мы эту воду проклянём. Все вместе.
Он рванул в воду. Вера вскрикнула, отшатнулась, потеряла опору и ушла под воду с головой. Чёрная гладь сомкнулась над ней без всплеска. Мы с Саней нырнули одновременно. Ледяная тьма обожгла глаза. Я хватал руками пустоту, пока не нащупал волосы. Потащил вверх. Рядом вынырнул Саня, подхватил Веру под вторую руку. Мы выволокли её на берег. Она кашляла, извивалась, её рвало водой. Живая! Живая, чёрт возьми!
Эпилог
Мы сидели на крыльце дома бабы Нюры, закутанные в одеяла. Старуха поила нас горячим отваром из трав. Егор разводил огонь в печи. Саня стоял у калитки, курил.
— Ты прости меня, Верочка, — вдруг сказала баба Нюра. — Это я дура старая, тебя накрутила. Не вода у нас в роду проклятая, а бабская доля горькая. Мы сами себя едим. Сами себя топим. А рожать или не рожать — дело ваше. Главное, чтобы душа живая была. А у тебя она живая, раз выплыла.
— Я не сама, — прошептала Вера. — Меня Витя и Саня вытащили.
— Значит, не судьба, — отрезала старуха. — Не взяла вода. И не возьмёт больше. Выплюнула она тебя.
Через два дня мы уезжали. Перед отъездом я подошёл к Сане, пожал руку.
— Спасибо тебе. С меня должок.
— Не за что, — он грустно усмехнулся. — Настю я не спас, а тут хоть искупил. Живите долго.
Когда машина вырулила на грейдер, Вера вдруг положила голову мне на плечо. Впервые за много месяцев. От неё пахло речной водой и полынью.
— Знаешь, Вить, — сказала она. — Я, когда под воду ушла, вдруг так жить захотелось. Так, до скрежета. Там, на дне, темнота была. И вдруг рука. Твоя. Я поняла — это ещё не всё. Это только начало.
Я прижал её к себе. Позади, в облаке пыли, исчезало Заречное. Немая вода осталась за поворотом. И я знал, что больше никогда туда не вернусь.
А мурашки остались со мной на всю жизнь. Потому что это был не сон. Это был тот самый момент, когда на волоске висит целая жизнь. И чудо, что она не оборвалась.