Часть 1. Полынь у калитки
Август в деревне пахнет не яблоками, а пылью и полынью. Особенно в тот час, когда солнце уже перевалило за полдень, но еще не начало милосердно клониться к закату. Дорога, ведущая мимо дома Антонины, была пуста. Только куры лениво копошились в канаве, да где-то за плетнем надрывно брехала Жучка, которую соседский тракторист Колька третий день забывал отвязать от будки.
Антонина стояла у калитки, опершись на шершавый штакетник. Руки у нее были в муке — ставила тесто на пироги. Но взгляд был прикован к дому напротив. Туда, где за новым, сверкающим на солнце профнастилом забора, скрывалась жизнь ее сына.
— Чего стоишь, мать? Сквозняк устроишь, — раздался сзади хрипловатый голос мужа, Петровича. Он вышел на крыльцо, прикуривая папиросу, и сощурился, глядя на прямую, как струна, спину жены.
— Жду, — сухо ответила Антонина, не оборачиваясь.
— Кого? Сережку своего? Так он только к вечеру с фермы вернется. Или Катьку караулишь?
В голосе Петровича проскользнула едкая усмешка. Катьку — невестку — он невзлюбил сразу, как только та появилась на пороге их старого дома два года назад. Городская, фифа, с наманикюренными ногтями, которыми она боялась даже картошку чистить. Но Антонина, вопреки ожиданиям, встала тогда на сторону сына и снохи.
— Не называй ее так, — обрезала Антонина. — Она Сережина жена. И внука моего мать.
— Внука… — Петрович сплюнул под ноги. — Ты его видела-то, внука своего? Раз в месяц, и то по праздникам. А живешь через дорогу.
Это была правда. Горькая, как полынь, растущая вдоль забора. С тех пор как Сережа привез Катерину из города, а Петрович выделил им новый дом, купленный на отложенные за всю жизнь «похоронные», отношения между двумя дворами стали натянутыми, словно струна на балалайке.
— Сережа говорит, Егорка болеет часто, — тихо сказала Антонина. — Нельзя им мельтешить перед глазами. У Кати нервы.
— Нервы у нее! — взвился Петрович. — А у тебя, значит, не нервы? Ты внука два месяца на руки взять не можешь! Молоко им носишь, как подаяние, под ворота!
Антонина вздрогнула и инстинктивно посмотрела на трёхлитровый бидон, стоящий на лавке у входа. Утреннее молоко от их коровы Зорьки. Самое лучшее, парное, процеженное через четыре слоя марли. Каждое утро она ставила его у калитки, а Сережа забирал по пути на работу. Иногда, очень редко, если Егорка не спал, Катя выносила его на руках на крыльцо и давала Антонине помахать издалека.
И сейчас она стояла и ждала. Просто чтобы увидеть, как откроется дверь и выйдет ее сын. Чтобы понять по его походке, все ли у него хорошо. Потому что материнское сердце — оно не обманешь. Оно чуяло беду, но пока не могло понять, откуда она придет.
Часть 2. Чужой запах
Катерина стояла у окна в кухне и, отодвинув кружевную занавеску, следила за свекровью. Антонина маячила у калитки, как сторожевой пес. Это раздражало до зубного скрежета.
— Сереж, — позвала она, не оборачиваясь. — Там мать твоя опять дежурит. Третий час стоит. Может, выйдешь, а то мне в огород за зеленью надо, а я мимо нее идти не хочу.
Сергей, высокий, широкоплечий парень с выгоревшими на солнце волосами, оторвался от газеты. Он сидел за столом и допивал чай, наслаждаясь последними минутами отдыха перед вечерней дойкой.
— Ну стоит и стоит. Тебе-то что? — миролюбиво спросил он. — Она ж не лезет. Молоко вон нам носит каждый день, заботу проявляет.
— Заботу?! — Катя резко развернулась. В ее красивых серых глазах плескалась злость. — Это не забота, Сережа, это контроль! Она как надзиратель. Ты не видишь, что ли? Она считает, что я тебя у нее украла!
Сергей тяжело вздохнул. Этот разговор повторялся с пугающей регулярностью, словно заевшая пластинка.
— Кать, ну никто тебя не винит. Мама просто скучает по Егору. Дай ты ей с ним понянчиться. Ну что тебе, жалко?
— Ага, понянчиться! — Катя фыркнула, поправляя выбившуюся из пучка темную прядь. — Она же его деревенским сделает! Будет он у нее босиком по навозу бегать и молоко из-под коровы хлебать, как ты в детстве. Я не для того рожала, чтобы мой ребенок в грязи рос. У нас в квартире, между прочим, стерильно было. И игрушки развивающие, а не тряпичные куклы.
— Ну, сравнила, — усмехнулся Сергей, но в глазах его промелькнула тень сомнения.
Он любил жену. Любил до безумия, до дрожи. Эта городская, холеная девочка сломала его простую деревенскую жизнь и построила новую, где было светло и интересно. Но он видел, как она тает здесь. Как ей тесно в этих четырех стенах, как ее раздражает запах силоса с фермы и крик петухов по утрам. Егорка, их годовалый сын, был единственным, что держало ее здесь. И то, держало на честном слове.
— Ладно, я пойду, заберу молоко, — Сергей поднялся и направился к двери. У порога он обернулся. — Кать, только ты это... Не заводись. Вечером отец придет, баню топить будем. Поговори с ним нормально, ладно? Он же для нас дом купил.
— Купил он! — Катя усмехнулась, скрестив руки на груди. — Дом — это развалюха, которую мы два года ремонтируем. А твоя мать еще и обижается, что я забор новый поставила. Не хочу, говорит Катя, чтобы я ее видела, вот и загородилась.
— А разве не так? — тихо спросил Сергей и вышел, не дожидаясь ответа.
Катя осталась в кухне одна. На плите закипал чайник, отбрасывая на потолок пляшущие тени. Она подошла к кроватке, где спал Егорка, и поправила одеяльце.
— Никому тебя не отдам, — прошептала она, гладя светлый пушок на голове сына. — Ни бабушкам твоим, ни дедушкам. Ты только мой. Мой и папин.
В дверь тихонько постучали. Катя вздрогнула. Она знала этот стук. Воровской, осторожный. Так стучала соседка Любка, которая приносила сплетни, как кошка приносит мышей — с гордостью и ожиданием похвалы.
Катя накинула халат и, бросив взгляд на часы, открыла дверь.
На пороге стояла Люба — румяная, пышущая здоровьем деревенская бабёнка. Она работала продавщицей в сельпо и знала всё и обо всех.
— Привет, Катерина! — зашептала она, по-хозяйски проходя в дом. — Ой, не раздевай, я на минутку. Новость у меня такая, что ты сейчас сядешь.
— Ну, говори уже, не тяни, — Катя присела на край табуретки, чувствуя, как от сладкого голоса соседки начинает противно ныть где-то под ложечкой.
— Ольгу-то, бухгалтершу нашу, видела вчера? — Любка округлила глаза. — Она из города приехала, вся нарядная. И знаешь, кого она там встретила?
— Кого? — сердце Кати пропустило удар.
— Ритку Соловьеву, первую любовь твоего Сережи, — Любка торжествующе выдохнула, наслаждаясь эффектом. — Она развелась, Кать. Совсем развелась. И, говорят, домой, в деревню, возвращается. Квартиру продала, вещи собирает. Говорит, на свежий воздух тянет.
Катя почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Рита Соловьева. Это имя она слышала еще на свадьбе, когда пьяный дружок Сережи начал травить байки про «великую любовь до гроба». Тогда Катя посмеялась. А теперь ей было не до смеха. Рита была дочерью бывшего председателя, красавица, каких мало. И она возвращалась.
— Ну и пусть возвращается, — Катя попыталась говорить равнодушно, но голос предательски дрогнул. — Нам-то какое дело?
— Ой, Кать, да ты не понимаешь! — Любка всплеснула руками. — Свекровь-то твоя, Антонина, Риту эту до сих пор как дочь любит. Она ж ее сама Сережке в жены и прочила. Если б Ритка тогда в город не уехала, не видать тебе Сережи, как своих ушей. А теперь вот...
Любка многозначительно замолчала, глядя на Катю с плохо скрываемым злорадством. Катя сидела бледная, сжав руки в кулаки. В висках стучало. Значит, вот почему свекровь последнее время такая ласковая? Вот почему молоко это проклятое таскает? Боится, что сына прежняя любовь уведет, и поэтому ко мне подлизывается? Или, наоборот, ждет, когда я сорвусь и уеду?
— Спасибо, Люба, за новости. Ты иди. Мне ребенка кормить пора.
Любка обиженно поджала губы — она рассчитывала на более долгую беседу с чаем и вареньем — и выплыла за дверь. А Катя, оставшись одна, опустилась на стул, чувствуя, как внутри закипает ревность. Густая, темная, липкая, как деготь.
Часть 3. Тени прошлого
Антонина и впрямь любила Риту. Та выросла у нее на глазах, бегала в их двор за щавелем, играла с Сережей в прятки на сеновале. Антонина тогда еще была молодая, крепкая, держала большое хозяйство. Соловьевы жили через два дома, и мать Риты была ее лучшей подругой. Потом, когда дети выросли, их роман казался таким естественным. Рита была красивая, статная, работящая. Не то чтобы уж очень деревенская, но и не белоручка. За скотиной ходила, доить умела, и при этом всегда с маникюром — сама научилась, по журналам.
Антонина мечтала об этой свадьбе. Но за месяц до сговора Рита вдруг собралась и уехала в город, поступать в институт. Сережа ходил черный, осунувшийся. Пил неделю, забросил ферму. Антонина выхаживала его, поила рассолом и плакала по ночам.
А потом появилась Катя.
Она была другая. Чужая. От нее пахло не парным молоком, а чем-то сладким, пудровым, нездешним. Смотрела она на деревенский быт с брезгливым любопытством, словно в зоопарк приехала. Антонина сразу поняла: эта девочка здесь надолго не задержится. Или увезет Сережу в город, или сбежит сама, оставив после себя пепелище.
Но Сережа женился, а через год родился Егорка. Антонина таяла от счастья, когда впервые взяла внука на руки. Маленький, теплый, родной комочек. Катя тогда еще разрешала ей приходить. А потом словно отрезало.
— Тонь, а Тонь! — окликнул ее голос с улицы. Петрович вернулся из сарая. — Ты чего до сих пор тесто не поставила в печь? Скиснет ведь.
— Ой, и правда! — Антонина встрепенулась, отгоняя воспоминания, и поспешила в дом.
В кухне пахло дрожжами и уютом. Антонина сноровисто вымесила тесто, уложила в форму и поставила к печи. Руки делали привычную работу, а мысли роились вокруг слов Петровича и сплетен, которые сегодня принесла Любка. Эта сорока уже и сюда залетала, чирикнула на ухо, что Ритка возвращается.
Антонина не знала, радоваться или плакать. Сердце защемило. Рита вернется, а Сережа женат, и внук у него. Что теперь будет? Она тяжело вздохнула. Ох, не к добру это.
Часть 4. Гроза на пороге
К вечеру небо над деревней нахмурилось. Далекие раскаты грома обещали сильную грозу. В доме Сергея и Кати собирались к ужину. Петрович уже пришел, принес в баню березовые веники и теперь сидел на крыльце, покуривая и поглядывая на тучи.
— Успеем помыться-то? — спросил он у Сергея, который колол дрова у сарая.
— Успеем, бать. Туча стороной пройдет, я по приметам смотрел.
Внутри дома Катя накрывала на стол. Она была молчалива и напряжена, словно сжатая пружина. Слова Любки не выходили у нее из головы. Ритка возвращается. И свекровь ее любит. И Сережа, наверное, еще не забыл.
Сергей зашел в дом, вытирая пот со лба, и улыбнулся жене. Но улыбка тут же погасла — Катя смотрела на него волком.
— Ты чего опять? — спросил он устало. — Я же просил, не начинай при отце.
— А я ничего и не начинаю, — ледяным тоном ответила Катя. — Просто думаю, удобно ли будет, если твоя бывшая невеста по соседству поселится.
Сергей замер на полпути к умывальнику. Вода капала с рук на чистый половик, но он этого не замечал. Лицо его вытянулось от удивления.
— Кто? Ритка? С чего ты взяла?
— Птичка на хвосте принесла, — Катя скрестила руки на груди, сверля мужа взглядом. — Разводится она. И возвращается. Что, рад?
Сергей нахмурился. Он действительно ничего не знал. С Ритой они расстались давно и глупо. Сначала было больно, но потом отпустило. Сейчас в сердце ничего не ёкнуло, только раздражение поднялось.
— Кать, ну ты чего, в самом деле? — он подошел к жене и попытался обнять ее. — Мне-то какое дело до нее? У меня ты и Егорка. Все остальное в прошлом.
Но Катя вывернулась из его рук, словно змея.
— Не трогай меня! Прошлое, говоришь? А то, что мать твоя до сих пор ее фотографию в серванте держит, это как? На самое видное место поставила! Я когда вчера за солью к вам заходила, видела!
— Да врет она всё! — раздался от двери гневный голос.
Антонина стояла на пороге, сжимая в руках тарелку с пирогами. Она пришла, как обычно, к ужину — Петрович пригласил — и услышала последние слова. Губы у Антонины побелели от обиды.
— Нет там никакой фотографии! — выкрикнула она дрожащим голосом. — Ты, Катерина, зря на меня всех собак вешаешь. Выбросила я ее сто лет назад. А то, что ты в серванте видела, так это Сережина карточка в первом классе! Или ты и сына моего от себя записала в чужие?
Катя вспыхнула. Щеки ее залились румянцем стыда, но отступать она не привыкла.
— Я не записала! Но то, что вы Риту ждете не дождетесь, это я точно знаю! Вам бы ее на мое место, да? Чтобы и корову доила, и сыну вашему угождала, а не как я — ни рыба ни мясо!
— Катя, прекрати! — рявкнул Сергей так, что задребезжали стекла.
Проснулся Егорка и заплакал в своей кроватке. Катя рванулась к нему, схватила на руки и прижала к груди. В комнате повисла гнетущая тишина, разрываемая только детским плачем и раскатами грома за окном.
Петрович, стоя на крыльце, все слышал. Он докурил папиросу, бросил окурок в лужу и тяжело поднялся. Вошел в дом, отодвинув Антонину плечом, и глянул на сноху исподлобья.
— Значит, так, — его голос прозвучал неожиданно спокойно, но от этого спокойствия мурашки бежали по коже. — Никакой Ритки здесь не будет. Потому что здесь твой дом, Катерина. Мы с матерью тебя приняли. А что ты нас чураешься — это твой выбор. Но запомни: Егорка — наша кровь. И нечего его от бабки с дедом прятать, словно мы прокаженные.
Катя молчала, прижимая к себе плачущего сына. Антонина плакала, уткнувшись в плечо Петровича. Сергей стоял между двух огней, и лицо его было серым от усталости. Гроза разразилась, полил сильный дождь, застучав по крыше так, что заглушил все слова. Но то, что не было сказано, повисло в воздухе горьким осадком.
Часть 5. Молоко на крыльце
Утро после грозы выдалось чистым, умытым, с запахом мокрой листвы и озона. Деревня еще спала, только в доме Антонины уже горел свет. Она, как обычно, подоила Зорьку, процедила молоко и налила полный трехлитровый бидон.
Но сегодня она не понесла его к калитке. Вчерашняя ссора камнем лежала на сердце. «А зачем? — думала она, глядя на бидон. — Все равно скажут, что лезу».
Петрович сидел за столом, молча пил чай. Он видел, как мается жена, и решил вмешаться.
— Знаешь что, мать, — он поставил кружку на стол, вытер усы. — Хватит уже вам бабью войну разводить. Мы с тобой старые, нам внука растить надо, а не с Катькой воевать. Иди к ним. Просто иди. Не ругаться, а мириться.
Антонина удивленно посмотрела на мужа. Обычно он был скор на расправу и на язык. А тут вдруг — мириться.
— Думаешь, пустит? — спросила она тихо.
— А ты попробуй.
И Антонина решилась. Взяла бидон с молоком, накинула на плечи старый пуховый платок и медленно пошла через дорогу. Сердце колотилось где-то у горла.
У калитки дома напротив она остановилась. Новый забор из профнастила поблескивал от капель дождя. Калитка была заперта. Антонина уже хотела развернуться, как вдруг заметила, что дверь дома приоткрыта.
Из дома, озираясь, выскользнула Катя. Она была в домашнем халате, с растрепанными волосами, и в руках держала небольшую спортивную сумку. Оглянулась на окна и быстро зашагала к автобусной остановке, что была в двухстах метрах от дома, у старого колодца.
У Антонины похолодело внутри. Она поставила бидон с молоком на землю и, не чуя под собой ног, бросилась следом. Платок слетел с головы, но она даже не заметила.
— Катя! — крикнула она, задыхаясь от быстрой ходьбы. — Катерина, постой!
Катя замерла как вкопанная и резко обернулась. В ее глазах плескался страх пополам со злостью.
— Что, опять будете мне нотации читать? — выпалила она. — Я ухожу! Можете радоваться! Скоро ваша Рита приедет, заживете счастливо!
— Да какая Рита, господь с тобой! — Антонина схватилась за сердце и прислонилась к стволу старой липы, что росла у колодца. — Егорка-то где? Ты что ж, ребенка на Сережу бросила?
Катя опустила голову, и плечи ее задрожали. Сумка упала в мокрую траву.
— Не бросила я... Он спит. Сережа с ним. А я уехать хотела. В город. К маме. Не могу я здесь больше, теть Тонь. Задыхаюсь. Вы меня ненавидите, Любка эта со своими сплетнями, как ворона над ухом, Сережа вечно на работе... Я здесь чужая. Всем чужая. И Егорку я вам оставить хотела. Все равно без меня лучше будет. Вы его любите...
Антонина слушала этот сбивчивый шепот и чувствовала, как к горлу подступает ком. Она подошла ближе и, неожиданно для самой себя, обняла невестку. Крепко, по-деревенски, словно родную дочь. От Кати пахло пудрой и отчаянием.
— Дурочка ты, — прошептала Антонина, гладя ее по вздрагивающей спине. — Да как же мы без тебя-то? Ты ж для Сережки — свет в окошке. И для Егорки. И для нас. Мы с Петровичем тебя за свою держим. Просто ты нас близко не подпускала. А мы не умеем по-вашему, по-городскому. Мы любим просто: молоком да пирогами.
Катя разрыдалась. Она плакала долго, уткнувшись в плечо свекрови. Постепенно рыдания стихли. Она подняла заплаканное лицо.
— Простите меня, мам... Теть Тонь... Я просто запуталась. И ревную. И боюсь.
— Боишься — молись, — просто сказала Антонина. — А ревновать — не к кому. Нет у Сережи никого, кроме тебя. И у нас нет. Пойдем домой.
Они медленно пошли назад. У калитки Антонина подняла забытый бидон с молоком и протянула Кате.
— Возьми. Егорке кашку сваришь. И сама попей. А вечером приходите с Сережей ужинать. Я щи поставлю. И Петровичу скажу, чтобы язык свой попридержал.
Катя взяла бидон. Он был тяжелый, холодный, но почему-то согревал руки. Она подошла к двери своего дома и обернулась.
— Мам... — сказала она тихо, словно пробуя слово на вкус.
Антонина улыбнулась, махнула рукой и, подобрав платок, пошла к своей калитке. На душе у нее впервые за два года было спокойно.
Часть 6. Возвращение
Рита Соловьева приехала через три дня. Она вышла из рейсового автобуса — красивая, ухоженная, в модном плаще и с дорогим чемоданом на колесиках, который нелепо смотрелся на разбитой грунтовке. Прошлась по деревне, как королева по завоеванной провинции. Мужики у магазина приосанились, бабы поджали губы.
Любка, конечно, тут же прибежала к Кате с «последними новостями».
— Видала?! — зашептала она с порога, даже не поздоровавшись. — Приехала, змея! Вся из себя, на каблуках по грязи шлепает. Сейчас к Антонине твоей попрется!
Но Катя на этот раз была спокойна. Она стояла в кухне, замешивая тесто на оладьи — свекровь вчера показала, как делать, чтобы пышные получались — и даже не повернула головы.
— И пусть идет. Это ее дело.
— А ты не боишься? — Любка аж поперхнулась от такой реакции.
— Нет, — Катя повернулась и улыбнулась. — Мне, Люба, своих дел хватает.
Любка, разочарованная отсутствием скандала, ушла несолоно хлебавши. А Катя вытерла руки полотенцем и подошла к кроватке. Егорка уже не спал, гулил, пуская пузыри. Она взяла его на руки и подошла к окну.
Рита действительно постучалась в дом Антонины. Но к тому времени Катю это уже не волновало.
А в доме свекрови разворачивалась совсем другая сцена. Рита вошла, обняла Антонину, всплакнула на плече, жалуясь на бывшего мужа-тирана и тяжелую жизнь в городе. Она ожидала, что ее встретят с распростертыми объятиями, посадят за стол, начнут расспрашивать и жалеть.
Но Антонина, хоть и приняла ее ласково, была сдержанна. Петрович и вовсе поздоровался сухо и ушел в сарай.
— Я ведь, теть Тонь, насовсем вернулась, — Рита пила чай, изящно отставив мизинец. — Думаю, может, отстроим родительский дом. И поживу пока. А там видно будет. Может, и свою судьбу здесь найду. Заново.
Антонина смотрела на нее и вспоминала ту девчонку, что бегала за щавелем. Сейчас перед ней сидела чужая, уставшая женщина с потухшими глазами, которая искала хоть какую-то гавань.
— Живи, Рита, — спокойно сказала Антонина. — Деревня большая, места всем хватит. Но ты уж не обессудь, занята я сегодня. Внука иду купать.
Рита поперхнулась чаем. Она явно ожидала другого приема. А Антонина, надев чистую косынку, уже собиралась выходить. В дверях она обернулась.
— Знаешь, Рита... Ты прости, что говорю это. Но то, что было, — быльем поросло. У Сережи семья, сын растет. А я внука люблю. И Катерину люблю. Так что ты уж не береди старое. Не надо.
Она вышла, оставив Риту одну в тихой горнице. Та посидела еще немного, глядя в одну точку, потом допила остывший чай и поднялась. Чемодан показался вдруг невыносимо тяжелым. Она поняла, что возвращаться ей, в общем-то, и некуда. И незачем. Но это было уже ее бремя. Тяжелое, как чужой чемодан.
Часть 7. Свой хлеб
Прошел месяц. Сентябрь вступил в свои права, раскрасив деревню золотом и багрянцем. Улеглись страсти, утихли сплетни. Рита, продав родительский дом, уехала обратно в город — не прижилась. Любка нашла себе новый объект для пересудов.
А в доме Сергея и Кати теперь каждый вечер пахло щами или пирогами. Антонина сидела на крыльце, держа на коленях сонного Егорку, и тихо напевала старинную колыбельную. Петрович строгал что-то в сарае, но все чаще заглядывал в дом к сыну — то гвоздь забить, то полку приколотить «для внука». Катя училась доить корову и уже не морщилась от запаха сена.
В тот вечер на ужин собрались все вместе. Катя сама испекла хлеб по рецепту свекрови. Первый свой хлеб. Он вышел кособокий, с подгоревшей коркой, но Антонина, разрезая его, прослезилась.
— Свой хлеб — он самый вкусный, — сказала она, отламывая кусок. — Свой всегда слаще.
За столом было шумно. Петрович травил байки про молодость, Сережа смеялся, Катя подкладывала всем в тарелки добавку, а маленький Егорка, сидя на коленях у деда, тянул пухлые ручки к хлебной корке.
Антонина смотрела на них, и сердце ее пело. Она вспомнила тот августовский день, когда стояла у калитки, словно нищая, ожидая хоть взгляда. Вспомнила, как носила молоко под чужие ворота.
Теперь это было не нужно.
Теперь это был их общий двор. Их общий хлеб. И их общее, такое родное молоко.