Деревня Жихарево стояла на взгорье, и ветер здесь никогда не спал. Он выл в печных трубах, трепал белье на веревках и приносил с полей запах перепрелой соломы. В центре деревни, напротив покосившейся автобусной остановки, высился дом Лёхи Корнеева. Дом был не просто добротным — он был вызывающе красивым. Свежий сруб, золотистый, как сосновая смола, пластиковые окна, и ворота. Высокие, кованые, выкрашенные в цвет спелой вишни. Красные ворота.
Из-за этих ворот и началась вся история, которая год спустя заставила половину деревни отводить глаза, а вторую половину — судачить до хрипоты.
— Сань, ты посмотри на это чудо, — Алена выпрямилась, утирая пот со лба тыльной стороной грязной от земли ладони. Она окучивала картошку в огороде, отделенном от корнеевского забора только узкой межиной. — Опять машину новую пригнал. Не успел навоз с участка убрать, а уже понты колотит.
Санька, муж Алены, молча вогнал лопату в суглинок. Он был мужиком основательным, с широкими, как лопата, ладонями и вечно усталыми глазами. В отличие от соседа, Санька не ездил на вахты, не крутил баранку дальнобоя, а пахал землю здесь и сейчас, держал пяток буренок и с утра до ночи пропадал на фермерском поле.
— Заработал человек, чего ты сразу завелась, — спокойно ответил он, не глядя на жену.
Алена швырнула пучок сорняков в ведро. Стук был резким, истеричным.
— Заработал? Леха твой заработал? Да он же по блату в порт устроился, брат его двоюродный там начальник смены. А ты видел, что его Нинка вчера на почте вытворяла? Заказное письмо получала, так кошелек достала — он от купюр лопается. Мне, говорит, Лёшенька на сапоги прислал. Ты мне за пять лет совместной жизни хоть раз на сапоги прислал? Мы с тобой до сих пор кредит за трактор трем!
— Нин, может, ну их, эти посиделки? — тихо спросила Катерина, кутаясь в старую ветровку. Она только что приехала из города ухаживать за больной матерью и не понимала местных обычаев. — При свечах посидим, кино посмотрим.
Но Верка, державшая в деревне «мини-салон красоты» прямо в пристройке к дому, только фыркнула:
— Сиди уже, пропустишь всё веселье. Сегодня Нинка Корнеева новую шубу обмывает. Муж с Сибири привез. Говорят, соболь, не меньше трехсот тысяч стоит.
Вечеринка была в доме у Лёхи. Повод — возвращение хозяина с очередной удачной вахты. Гостей набилось, как сельдей в бочке. Стол ломился: буженина, соленья, графины с мутноватым самогоном, настоянным на кедровых орешках.
Нина, жена Лёхи, порхала между гостями. Высокая, статная, с химической завивкой и ярко-алыми губами. Она была похожа на дорогую фарфоровую куклу, которую по ошибке поставили на грубый деревянный стол. Шуба висела на спинке стула, и каждая гостья, проходя в туалет, украдкой гладила мех.
— Граждане алкоголики, попрошу минуточку внимания! — Лёха, раскрасневшийся, в расстегнутой до пупа рубахе, поднял граненый стакан. — За хозяйку дома! Чтоб у нее не только шуба норковая была, но и душа — золотой!
Все выпили. Санька, сидевший в углу, пил мало и смотрел на жену. Алена не сводила глаз с Нининой шеи. Там, поверх красного платья, висела тонкая золотая цепочка с кулоном.
— Красивая цепочка, — громко, перекрывая гул, сказала Алена. Голос у нее был звонкий, режущий, как серп. — Лёш, а где купил-то? Вдруг подделка? Сейчас китайским золотом все рынки завалены. Дай-ка глянуть.
За столом повисла тишина. Нина инстинктивно прикрыла кулон ладонью и улыбнулась, но улыбка вышла натянутой, как струна.
— В ювелирном, где же еще. Леша у меня в подделках не разбирается, но денег на меня не жалеет.
— А ты проверь, — не унималась Алена, и в ее глазах загорелся нехороший, завистливый огонек. — У нас Санька зуб на золото имеет, он в ломбарде когда-то подрабатывал, пока на земле не погряз. Сань, ну проверь, говорят, если золото настоящее, оно о камень трется без следов.
— Отстань, — тихо, но веско сказал Санька, чувствуя, как краснеет кончиками ушей.
Но Нина, подстрекаемая хмелем и желанием утереть завистнице нос, сама расстегнула цепочку.
— Да ради бога! Пусть смотрит. Настоящее! Проба стоит!
Санька под напором жены нехотя взял цепочку. Тонкая, почти невесомая. Он потер звено о край пепельницы, подышал на него.
— Не надо так делать, — буркнул он, возвращая украшение. — Настоящее. Убери.
Алена готова была лопнуть от злости. Она хотела найти изъян, но не нашла. Тогда она переключилась на другое.
— Слышь, Лёх, — она встала и, пошатываясь, подошла к окну, выходящему на дорогу. — А чего это у вас машина во дворе не закрыта? Сигнализация хоть орет? А то угонят твое добро, как у Фроловых в том году. Мы с Санькой всю ночь тогда не спали, сторожили, а твоя Нина даже носа на улицу не высунула. Дорогое все, охранять надо. Собаку заведите, что ли.
Лёха нахмурился. Он только что хотел объявить следующий тост, но настроение было сбито. Он переглянулся с Ниной. Та стояла красная, сжимая цепочку в кулаке так, что побелели костяшки.
— Ты, Ален, — Лёха прокашлялся, стараясь сгладить конфликт, — завидуй молча. А Нина моя у меня молодец. Она, между прочим, бухгалтерский учет на удаленке ведет. Не только наряды перебирает. А твой Санька в ломбарде работал, ты говоришь? Так может, ему туда и вернуться, раз с земли доходу — шиш да маленько?
Это был удар ниже пояса. Санька медленно поднял голову. Разговор перешел в опасную плоскость мужского самолюбия.
— Ты мою землю не трожь, — голос у Саньки был глухой, как шум дальнего трактора. — Я на своей земле хозяин. Я в твои баранки не лезу и в твои «командировки». Вся деревня знает, какие у тебя в порту командировки, пока жена тут одна кукует.
— Ты на что намекаешь?! — Лёха рванулся вперед, уронив стул.
Началась легкая потасовка. Мужчины сцепились, но их быстро растащили. Трезвый Санька отшвырнул пьяного Лёху, как мешок с картошкой. Нина заплакала. Алена засмеялась хмельным, торжествующим смехом.
— Идем домой, дура! — рявкнул Санька на жену и, схватив ее за рукав, выволок из-за стола.
Они ушли в ночь, в соседний дом, за старый деревянный забор, который в свете фар Лехиной иномарки, стоявшей во дворе, казался ветхим и убогим.
А через неделю случилось то, чего не ждал никто.
Была глубокая ночь. Деревня спала, укутанная туманом с реки. Санька проснулся от странного треска. Сначала он подумал — гроза. Но сухой треск перешел в гул, и в окне заплясали оранжевые сполохи. Алена вскочила на кровати:
— Пожар!
Горел дом Корнеевых. Вернее, горела пристройка — гараж, где стояла новенькая иномарка. Сухой брус, облитый олифой, занялся быстро. Огонь жадно лизал красные ворота, и краска пузырилась, стекая на землю черными каплями.
Санька, босой, в одних трусах, перемахнул через забор, разделяющий участки.
— Лёха! Нинка! Вставайте, мать вашу! — он заколотил в окно.
В доме Корнеевых зажегся свет, послышался женский визг. Лёха, голый по пояс, выскочил на крыльцо.
— Машина! — заорал он, бросаясь к гаражу.
— Куда, дурак! Рванет сейчас! — Санька перехватил его поперек туловища и швырнул на землю. В ту же секунду рванул бензобак. Взрыв был такой силы, что в соседних домах вылетели стекла. Осколки стекла порезали Алене лицо, когда она выбегала на улицу с ведром воды.
Тушили всей деревней. Воду таскали из пруда, передавали цепочкой дрожащие на холоде руки. Катерина, приезжая, таскала воду наравне с мужиками, у нее тряслись руки, но она плескала и плескала на пламя, пока не поняла, что от гаража остался только остов, но дом удалось отстоять.
Когда пожар стих, оставив после себя мокрую гарь и запах горелой проводки, на пепелище приехал участковый, молодой парень Костик. Следственная группа из района, тыкали какими-то приборами, нашли следы горючей жидкости.
— Поджог, — вынес вердикт Костик, обходя хмурых жителей. — Кому-то красные ворота поперек горла встали.
И тут Лёха, у которого тряслись губы и дергался глаз, повернулся к Саньке.
— Ты, — сказал он тихо, но все услышали. — Больше некому.
— Ты чего несешь? — Санька выпрямился, размазывая копоть по лицу. — Мы же с Аленой первые на пожар прибежали. Я тебя от смерти спас, скотина ты неблагодарная!
— Спас, чтобы подозрение отвести! Ты сам вчера мне кричал: «Я на своей земле хозяин» и угрожал, что, мол, я еще пожалею! Все слышали!
И правда, слышали все. Толпа загудела. Старая бабка с края деревни, тряся головой, вспомнила, что ночью сквозь сон слышала шаги со стороны корнеевского огорода. Верка из салона добавила масла в огонь:
— Алена на прошлой неделе грозилась, что Лехина машина до осени не достоит.
Начался ад. Нина, которая до этого молча сидела на бревне, закутанная в одеяло, вдруг вскочила и бросилась на Алену.
— Это ты! Ты, змея! Ты мне все глаза на вечеринке выцарапать хотела! Ты мне всю душу вымотала своей завистью!
Женщины вцепились друг другу в волосы. Визг стоял такой, что на соседней улице залаяли собаки. Катерина пыталась их растащить и получила локтем в скулу.
— А ну стоять! — участковый Костик кое-как разнял баб. — Будем разбираться.
Началось долгое, тягучее следствие, во время которого деревня разделилась на два лагеря. Одни кричали, что Санька — честный труженик, и гадость сделать не мог, а завистливый Лёха просто ищет козла отпущения. Другие шептались, что у Саньки совсем дела плохи, кредит висит, а жена пилит каждый день, вот он и психанул.
Санька ходил черный, как туча. Работа валилась из рук. Однажды вечером он сидел на крыльце, курил, и к нему подошла Катерина, приехавшая помочь матери с огородом. Она была чужая в этой деревне, но именно поэтому ей можно было сказать правду.
— Дядь Сань, — тихо спросила она, присаживаясь рядом, — а вы ведь не поджигали?
Он посмотрел на нее долгим взглядом и вдруг заплакал. Взрослый, сильный мужик, который гнул подковы, плакал навзрыд, уткнувшись в ладони, пахнущие машинным маслом и землей.
— Да я эту машину, Кать, каждый день во сне видел. Я понять не мог, ворую я или нет. Я жизнь в землю вкладываю, спину гну, а он за один рейс больше моего годового плана имеет. И Нину мне его жалко было, дуру. Она ведь, знаешь... Она до него моей невестой была. Давно, в школе еще. Но я пешком под стол ходил, а Лёха уже с деньгами был. Увел. А я так и остался с землей, с навозом и с Аленкой, у которой вместо души — калькулятор. Но господь свидетель, я только думал об этом, но рук не марал. Мысли черные были, да. Но чтобы спичку поднести — кишка тонка.
Катерина смотрела на него, и по спине бежали мурашки. Она поняла: поджог мог сделать кто угодно из озлобленной, изнывающей от чужого успеха толпы, но Санька на такое был не способен. Он был из тех, кто сам сгорит, но чужого не тронет.
Развязка наступила через три дня. Участковый Костик нашел виновного там, где не ждали. Это был пятнадцатилетний пацан, племянник Верки, которого привезли на лето из города. Он просто играл в «войнушку». Днем он насмотрелся, как Лёха хвастается перед пацанами зажигалкой «Зиппо», подаренной на вахте, и решил проверить, правда ли бензин так красиво горит, если плеснуть его на ворота. Он не хотел поджигать гараж — он просто хотел посмотреть на огонек. А когда полыхнуло, перепугался до смерти и спрятался в погреб.
— Простите меня, дядь Лёш, — ревел пацан, стоя посреди пепелища. — Я только ворота подпалить хотел, я не знал, что проводка старая и все взорвется!
Правда вскрылась, но было поздно. Говорят, что после пожара, даже если потушить все угли, запах гари остается навсегда.
Лёха собрал вещи и уехал с Ниной на «большую землю» через два дня. Он так и не извинился перед Санькой. Просто сел в уцелевшую машину жены и уехал, даже не закрыв за собой покосившиеся, обугленные, но всё еще красные ворота.
А Санька остался. Он сидел на крыльце и смотрел на пустой соседский участок.
— Вот и всё, — сказала Алена, выходя на крыльцо. Она была какая-то притихшая, даже подурневшая от осознания того, что их семейная жизнь висела на волоске из-за ее языка. — Уехали.
— Да, — ответил Санька. — Только ты знаешь, Ален... Я теперь каждую ночь просыпаюсь и думаю. Ведь если бы я на него не злился, если бы ты его не пилила... Мы бы и не заметили этот пожар вовремя. А так мы спали вполглаза от зависти. Получается, зависть нас и спасла? Или погубила?
Ветер, не утихавший в Жихарево никогда, гнал по дороге золу. Санька смотрел на красные ворота, которые теперь никто не охранял, и не мог понять: радоваться ему или плакать. Мурашки шли по коже от мысли, как тонка грань между праведной жизнью и преступлением, и как легко чужая красивая жизнь превращается в пепел, если смотреть на нее слишком пристально и с черной тоской в сердце.