Октябрьский Амур нес мутную тяжелую воду, пахло илом, прелым листом и первыми заморозками. Сети он ставил каждый вечер, проверял каждое утро, десять лет подряд, без выходных. Рыба кормила, рыба не задавала вопросов, рыба не предавала. Поэтому Григорий жил с рыбой, а не с людьми. Ему было сорок семь. Бывший инженер-механик с Хабаровского судоремонтного.
В 89-м завод встал. В 91-м жена ушла к человеку, у которого завод не встал. В 92-м мать умерла. Григорий продал квартиру, купил лодку-казанку, загрузил инструмент, ружье и крупу и ушел вверх по Амуру. Нашел заброшенное зимовье, подлатал крышу, поставил печку, остался. Десять лет. Без электричества, без газет, без чужих голосов.
Единственная связь с миром – рация, по которой раз в месяц выходил на участкового Семёныча в поселке Верхний Нерген, тридцать километров вниз по течению. И вот теперь коряга в сетях, которая не коряга. Григорий шагнул глубже. Холод обжег бедра. Он ухватился за сеть, потянул. Тяжело. Развернул ячею.
Из-под капроновых нитей показалась рука. Человеческая. Тонкая, белая, с синими ногтями. Запястье перетянуто обрывком бельевой веревки. Он перестал дышать на секунду. Потом заработал быстро. Нож изножен на поясе. Резанул сеть. Подхватил тело подмышки. Потащил к берегу.
Галька скрипела под сапогами. Тело было легким и холодным. Женщина. Молодая. Темные волосы облепили лицо. Платье. Когда-то светлое, теперь бурое от воды и ила, разорвано на плече. На шее темные пятна. Следы пальцев. Кто-то держал ее за горло. Григорий положил ее на траву.
Прижал ухо к груди. Тишина. Потом... Удар. Слабый, далекий, как стук в дверь из-за стены. Сердце билось. Она была жива. Он действовал так, как действовал всегда, когда ломался двигатель или лопалась труба на морозе. Без паники, по порядку. Перевернул набок, вода хлынула изо рта.
Снял телогрейку, укутал. Поднял на руки, она весила, наверное, как две кеты, и понес к избе. Сто двадцать метров по тропе. Пихты стояли молча, как свидетели. Сойка заорала с ветки и умолкла. В избе печь еще теплая с ночи. Григорий подбросил бересту и поленья. Положил женщину на нары, на медвежью шкуру.
Снял мокрое тряпье. Руки его не дрожали, не до того. Укрыл одеялом, сверху вторым. Вскипятил воду. Начал растирать ей ступни. Ледяные, белые, твердые. Сколько она пробыла в воде? Час, два, пять. Он не знал. Амур в октябре восемь градусов. Долго в нем не живут.
Она не приходила в себя весь первый день. Дышала слабо, хрипло. Григорий поил ее теплой водой с ложки, как олененка. Менял тряпки, подбрасывал дрова. Разрезал веревку на запястьях. Под ней кожа была стерта до мяса. Он замотал раны чистой тканью, пропитанной настойкой календулы. Больше у него ничего не было.
Ни аптеки в ста километрах, ни фельдшера. Только руки, печка и время. На второй день она застонала. Григорий сидел у стола и чинил сеть. Звук ударил по тишине, как камень по стеклу. Он повернулся. Женщина лежала с открытыми глазами. Большие, серые, пустые. Она смотрела в потолок и не видела его.
– Ты как? – спросил Григорий. Молчание. – Ты в избе. На Амуре. Я тебя из воды достал. Тебя кто-то... Он замолчал, не стал договаривать. Женщина повернула голову, посмотрела на него, открыла рот, закрыла. Потом сказала одно слово. Тихо, сипло, как выдох. – Где?
– Хабаровский край, река, тайга, ближайший поселок, тридцать километров. Ты знаешь, как тебя зовут? Она долго молчала. Потом медленно, как человек, который пытается нащупать ступеньку в темноте. – Нет. К вечеру второго дня она смогла сесть. Пила бульон из кеты. Руки тряслись. Григорий не давил вопросами. Ждал.
Он умел ждать. Десять лет в тайге этому учат. На третий день она встала, прошлась по избе: четыре шага в одну сторону, четыре в другую, остановилась у окна. За стеклом Амур, свинцовый, широкий, с клочьями тумана у противоположного берега. Тайга уходила в обе стороны без конца. – Я ничего не помню, – сказала она. Голос стал чуть тверже.
Ни имени, ни города, ни лица. Ничего до воды. В воде тоже ничего, только холод. Григорий кивнул, сел к столу, налил чай. – Оно вернется или нет? Пей. Она пила. Он смотрел. На шее у нее поблескивала тонкая цепочка. Когда он снимал с нее мокрое платье в первый день, заметил. Но трогать не стал.
Кулон. Маленький, овальный, темного металла. Женщина перехватила его взгляд, опустила глаза. Рука поднялась к шее, пальцы нащупали кулон. Сжала. Не открыла. Потом были дни, одинаковые, тихие, пахнущие дымом и рыбой. Она помогала, молча, чистила рыбу, подметала пол, носила воду от реки.
Григорий дал ей свою запасную телогрейку, шерстяные носки, сапоги покойного отца, который почему-то привез сюда десять лет назад и ни разу не надел. Сапоги оказались в пору. Они почти не разговаривали. Но молчание было другим, не пустым, теплым. Впервые за десять лет в избе пахло не только рыбой и дымом. Пахло другим человеком, живым.
Григорий поймал себя на том, что стал бриться, что поправил петли на двери, которые скрипели три года, что варит уху на двоих и наливает две кружки чая. Он не называл ее никак. Она не просила. На седьмой день Григорий сидел на берегу и смолил лодку. Октябрь наваливался всерьез. Ночью подмораживало, утром трава хрустела.
Женщина стояла рядом, держала банку со смолой. Она открыла кулон, впервые при нем. – Тут что-то есть, – сказала она. Григорий вытер руки о штаны, взял кулон. – Внутри не фотография. Не локон, крошечный сверток. Пленка, скрученная в трубочку, тоньше мизинца. Он поднес к глазам. Мелко. Не разобрать. Что-то отснятое. Документы, может. Или снимки.
Без увеличительного стекла не прочесть. – Знаешь, что это? Она покачала головой. – Не знаю. Ничего не знаю. Он свернул пленку обратно, защелкнул кулон, отдал ей. Она спрятала под телогрейку. Этой ночью рация ожила. Треск, шипение. Голос Семёныча, участкового из Верхнего Нергена. Но необычный голос.
Обычно Семёныч говорил лениво, с растяжкой, как человек, которому некуда торопиться. Сейчас голос был другой, быстрый, тихий, как будто Семёныч боялся, что его услышат. – Гриша, ты на связи? – На связи. – Слушай сюда. Сегодня в поселок приехали люди. Четверо. Черный джип. Такие машины тут не ездят. Одеты, как из Хабаровска. Кожанки, стрижки, ботинки.
Зашли ко мне. Показали фотографию. Женщина. Молодая. Темные волосы. Спрашивают, не находил ли кто на реке? Не прибивала ли к берегу? Григорий молчал. Его рука лежала на столе, сжалась в кулак. – Гриша, если у тебя баба, прячь или отдай. Это бандюковские, серьезные, краевые. За ними трупы. Я помочь не смогу. Пауза. Шорох. Семеныч сглотнул. Было слышно через рацию.
– Они мне удостоверение показали. Не бандитская, Гриша, прокурорская! Рация замолчала. Григорий сидел неподвижно. За стеной тишина. Река, ветер в пихтах. Он медленно повернул голову. Женщина стояла в дверях спальной половины. Она слышала все. Ее лицо изменилось. Пустота в глазах, та, что была все семь дней, исчезла.
Вместо нее было что-то острое, живое, страшное. Она вспомнила. – Я знаю, кто я, – сказала она. – Я знаю, что в кулоне. Они убьют нас обоих. У тебя есть лодка? Григорий смотрел на нее и видел другого человека. Не ту тихую потерянную женщину, которая неделю чистила рыбу и молча пила чай. Перед ним стоял кто-то, кто знал цену своим словам. И цену молчания.
– Сядь, – сказал он. Она села. Руки на коленях, спина прямая. Кулон поблескивал в вырезе телогрейки. – Меня зовут Лена. Елена Дмитриевна Самарина. Я работала секретарем в краевой прокуратуре в Хабаровске. Два года. Григорий молчал. Ждал. – Есть человек. Заместитель прокурора края. Фамилию тебе знать не нужно. Для тебя чем меньше знаешь, тем дольше живешь.
Он связан с людьми, с теми, кто контролирует лес. Лесоповал, сплав, экспорт в Китай. Миллионы долларов каждый месяц. Официально все законно, лицензии, квоты, акты. А на деле рубят втрое больше, разницу прячут. Деньги уходят через подставные фирмы. Она говорила ровно, без эмоций, как диктует показания. – Я печатала документы, подшивала дела, носила кофе. Маленький человек, никто.
Но маленькие люди видят большие вещи, потому что на них не смотрят. Я видела бумаги, которые не должна была видеть: накладные, счета, имена. И однажды вечером... Он забыл папку на столе, открытую. Там были фотокопии договоров с китайской стороной, с подписями, с печатями, с суммами. Доказательство на десять лет тюрьмы для него, для его людей, для половины краевого руководства.
– И ты их сняла, – сказал Григорий. – Не спросил, – сказал. – У меня был фотоаппарат. Маленький, пленочный. Я сняла все. Тридцать шесть кадров. Проявила пленку сама. Отрезала и спрятала в кулон. Кулон от матери. Они не знали про кулон, не знали про пленку, пока я не сделала ошибку. – Какую?
– Позвонила журналисту в Москву, в одну из газет. Сказала, что у меня есть материал. Он сказал: приезжай. Я купила билет на поезд. А они прослушивали телефон. Не мой. Его. Журналиста. Его уже пасли по другому делу. Она замолчала. Пальцы на коленях дрогнули. – Меня взяли на вокзале. В машину. Трое. Привезли за город. К реке. Били. Спрашивали, где пленка.
Я сказала: нет никакой пленки. Они не поверили. Связали руки. Потом один сказал: хватит возиться. И меня бросили с моста. Ночью. Я помню воду. Холод. Потом ничего. Потом твоя изба. Григорий встал. Подошел к окну. Темнота за стеклом была плотной, как мокрая шерсть. Амур шумел внизу, ровно, равнодушно. Ему было все равно, кого нести – бревна, рыбу или людей.
– Четыреста километров, – сказала Лена. – До Комсомольска. Там есть редакция. Есть люди, которые напечатают. Если пленку отдать, обратного хода не будет. Это станет публичным. Тогда меня уже невыгодно убивать. Тогда это будет доказательство, что все правда. А если не отдать, тогда они найдут нас, и пленку, и нас не найдут уже никогда.
Григорий стоял у окна. Десять лет он жил здесь. Десять лет. Никаких решений, кроме того, где ставить сети и когда рубить дрова. Мир ушел от него, и он был этому рад. Мир не лез к нему, и он не лез к миру. А теперь мир приехал на черном джипе и встал на лесовозной дороге в тридцати километрах. Он повернулся к Лене.
– Собирай вещи. Берем только нужные. Выходим до рассвета. Они работали быстро, в молчании. Григорий знал свою избу как собственное тело, каждую доску, каждый гвоздь. Он брал то, что спасает жизнь, и оставлял то, что делает ее удобной. В брезентовый мешок легли котелок, топор, нож, спички в герметичной жестянке, десять банок тушенки, мешок сухарей, аптечка, бинт, йод, аспирин.
Фляжка со спиртом. Две ложки. Моток веревки. Телогрейки. На себе. Шерстяные штаны. На себе. Ружье. Двустволка ИЖ-43. Двадцать патронов. Пулевые и картечь. Григорий проверил стволы. Сухие, чистые. Щелкнул затвором. Звук был короткий и деловой. – Стрелять умеешь? – спросил он. – Нет. – Ладно.
Он спустился к реке. Казанка стояла у мостков. Мотор – «Вихрь-30». Старый, латанный. Но Григорий знал его, как хирург знает скальпель. Проверил бак. Полный. Двадцать литров. Хватит на сто-сто двадцать километров, если не гнать. До Комсомольска – четыреста. Значит, нужно будет причаливать, искать топливо. Или идти на веслах. Или бросить лодку и дальше пешком.
Лена стояла на мостках. Ветер трепал ей волосы. Луна ушла за облака. Темнота была полной. – Они поедут по дороге? – спросила она. – Дороги вдоль Амура нет, не сплошной. Есть куски. Лесовозные. Между ними тайга, болото, ручьи. На джипе по ним можно, но медленно. Мы по воде быстрее, если повезет. – А если не повезет?
– Тогда нам не нужно будет четыреста километров. Хватит и четырех. Она не улыбнулась. Он и не ждал. Казанка отошла от берега в четыре часа утра. Григорий завел мотор со второго рывка. «Вихрь» кашлянул, чихнул дымом и ровно загудел. Лодка развернулась носом вниз по течению. Амур нес их сам, широкий, черный, равнодушный. Берега расступились.
Тайга стояла стеной по обе стороны, темная, глухая, без единого огонька. Григорий сидел на корме, рука на румпеле, Лена на носу, вцепившись в борт. Холод. Октябрьский ветер бил в лицо, выжимал слезы. Брызги обжигали, как искры. Небо на востоке начало сереть. Первый свет упал на воду, и река стала свинцовой, тяжелой, чужой. Километр за километром. Десять. Двадцать.
Берега не менялись. Пихты, ели. Иногда березы с последними желтыми листьями. Изредка песчаная коса, мертвая лодка на берегу, почерневший скелет сарая. Никого. Хабаровский край в девяносто девятом – это пустота между городами. Сотни километров без людей, без дорог, без связи. Через три часа Григорий заглушил мотор. Тишина обрушилась. Только вода. Плеск, шорох, бормотание.
– Что? – Лена обернулась.
– Слушаю.
Он слушал, нет ли за спиной второго мотора. Звук по воде разносится далеко. Километров на пять в тихую погоду. Тишина. Чисто. Только утки хлопали крыльями где-то в камышах. Он завел мотор. Пошли дальше. К полудню остановились у каменистой косы. Григорий вытащил лодку до половины.
Развел костер в три движения. Береста, щепа, поленья. Поставил котелок. Лена открыла тушенку. Ели молча. Григорий жевал и думал. Четверо на джипе. Кто они? Не просто бандиты. Бандиты не ездят с прокурорскими удостоверениями. Это люди, которые стоят между законом и беззаконием, которые и есть закон, когда им это нужно. Такие не отступают, такие не теряют.
– Они знают, что ты жива? – спросил он. – Не уверена. Они думали, что я утонула, но тела не нашли, значит, сомневаются, поэтому ищут. – Фотографию твою откуда взяли? – Из личного дела, в прокуратуре, там фотография на пропуск. Григорий допил чай, выплеснул остатки на угли, зашипело. – Если они в Верхнем Нергене, – сказал он, – значит, прочесывают берег, вниз по течению, спрашивают во всех поселках, у всех рыбаков.
Рано или поздно кто-нибудь скажет: «Да, живет мужик один выше по реке». Они поедут к моей избе, увидят пусто, поймут, что ушли, поймут по воде. И тогда... Тогда начнут думать, куда мы можем идти. Вверх тупик, деревни нет. Вниз Комсомольск, единственный город. Они поедут по дороге. Где дорога есть, они быстрее нас. Где дороги нет, мы быстрее. Вопрос в том, кто первый доберется. Лена смотрела на огонь.
– А можно не в Комсомольск? Другим путем? – Нет, – Григорий покачал головой. – Вертолетов у нас нет. Радиостанции дальней нет. Почта только в поселках, а в поселках они будут первыми. Комсомольск – единственный шанс. Газета или телевидение. Кто-нибудь, кому можно отдать пленку так, чтобы об этом узнали все? Он затоптал костер, разровнял угли, поднял мешок. – Пошли.
Каждый час на берегу – это час, который они нагоняют. Они шли по воде весь день, мотор тянул ровно. Река несла. Солнце, бледное, осеннее, ползло по небу, как контуженное. К вечеру набежали тучи, запахло снегом. Первый снег в октябре, здесь это нормально. Григорий знал: если ляжет, следы на берегу будет видно за километр. Нельзя останавливаться на открытых местах.
Он нашел протоку, узкую, заросшую ивником, уходящую в сторону от основного русла. Завел казанку в нее. Ветки скребли по бортам. Мотор заглох. Мелко. Григорий взял весло. Протолкнул лодку вглубь. Остановился. Тишина. Настоящая таежная тишина. Не отсутствие звуков, а присутствие чего-то другого, большого, живого, дышащего.
– Здесь ночуем, – сказал он. – Костер не разводим, дым видно далеко. Лена кивнула, не спорила. Она поняла уже. В тайге спорит только тот, кто хочет умереть. Ночь была холодной. Они сидели в лодке, укрывшись телогрейками и брезентом. Лена дрожала. Григорий слышал, как стучат ее зубы. Он придвинулся ближе. Не из нежности, из расчета. Два тела теплее, чем одно.
Она прижалась спиной к его груди. Мелкая дрожь прошла через нее в него и обратно. Постепенно утихла. – Григорий, – сказала она в темноту. – Что? – Зачем тебе это? Ты мог отдать меня. Или просто уйти, бросить, забыть. Это не твоя война. Он долго молчал. Река шуршала за бортом. Где-то далеко ухнул филин.
– У меня раньше была жизнь, – сказал он. – Потом не стало. Я сюда приехал умирать. Медленно, тихо, как свечка в пустой комнате. Десять лет гас. А потом ты запуталась в моих сетях. Он помолчал. – Может, это и есть причина? Она ничего не сказала. Через десять минут ее дыхание стало ровным. Уснула. Григорий не спал. Он смотрел в темноту и слушал.
Ждал звука мотора, ждал голосов, ждал хруста веток на берегу. Рука лежала на ружье. Палец рядом со спусковым крючком. Не на нем. Рядом. Под утро он задремал и проснулся от звука, который поднял его раньше, чем мозг понял, что слышит. Мотор. Далекий, но отчетливый. Не «Вихрь». Тяжелее. Мощнее. Шел по основному руслу Амура, мимо протоки. Григорий застыл.
Лена открыла глаза. Он зажал ей рот ладонью. Она поняла. Не дернулась. Звук нарастал. Тяжелый, рокочущий, уверенный. Катер. Не рыбацкий. Что-то серьезное. Звук дошел до максимума. Протока была в пятидесяти метрах от русла, за стеной ивняка. Потом начал удаляться. Вниз по течению. К Комсомольску. Григорий убрал руку. Лена выдохнула.
– Это они? – шепотом. – Не знаю. Но рыбаки так рано на катерах не ходят. И катера такие здесь не водятся. Он сел. Потер лицо. Думал. – Если это они, значит, они не только на джипе. Значит, нашли катер. Или привезли. У них деньги, у них связи, у них власть, а у него – казанка, двустволка и двадцать патронов. – Нам нужен другой план, – сказал Григорий. Лена посмотрела на него.
– Какой? Он не ответил. Он смотрел на берег протоки. Там, в полусвете раннего утра, на мокрой глине чернели следы. Свежие, большие, рифленые подошвы. Кто-то стоял здесь ночью. На берегу, в десяти метрах от их лодки. Стоял и смотрел. Григорий не шевелился. Смотрел на следы. Два отпечатка, четкие, глубокие. Человек стоял долго. Не шел мимо, не прошел случайно. Остановился.
Смотрел в сторону протоки, в сторону лодки. Потом развернулся и ушел. В тайгу. Не к реке, от реки. Лена проследила его взгляд. Побледнела. – Кто-то был здесь, – сказала она. – Вижу. – Они? Григорий выбрался из лодки, присел над следами. Рифленая подошва. Размер большой, сорок четвертый, может, сорок пятый. Берцы или тяжелые ботинки. Не сапоги, не кеды. Городская обувь.
Глина вокруг следов не размыта. Дождя ночью не было. Значит, следы свежие. Несколько часов. Он пошел по цепочке отпечатков. Десять метров от берега заросли ольхи. Следы петляли между стволами, потом вышли на еле заметную тропу, звериную. Но человек шел уверенно, не путался, не возвращался. Знал направление. Через сорок метров следы вышли на твердый грунт, каменистый язык, поросший мхом, и пропали.
Григорий вернулся к лодке. Лена сидела на корме, обхватив колени руками. – Один человек, – сказал он, – тяжелый, в хорошей обуви. Пришел ночью, стоял, ушел в тайгу, не к реке. Если бы это были те четверо, они бы не стояли и не ушли. Они бы пришли. – Тогда кто? – Не знаю. Может, охотник. Может, кто-то из местных. Он сам не верил в это. Местных здесь не было.
Ближайшее нанайское стойбище – шестьдесят километров выше по реке. Охотники сюда не забредали, не сезон, далеко от поселков, нет троп. Кто-то был здесь целенаправленно, кто-то, кто знал протоку, кто-то, кто видел их лодку и решил не подходить. Это пугало больше, чем если бы подошел. – Уходим, – сказал Григорий. – Сейчас. Он вывел казанку из протоки на веслах. Тихо. Ивняк царапал борта, как пальцы.
Вышли на основное русло. Григорий осмотрелся. Река пустая. Ни лодки, ни катера. Туман лежал на воде полосами, как рваная марля. Завел мотор. «Вихрь» схватился с полоборота. Пошли вниз. Бак был на треть, литров семь. Километров на сорок, если экономить. Нужно топливо. Значит, нужны люди. А люди – это риск.
Через два часа на левом берегу показался дым. Тонкий, почти прозрачный на фоне серого неба. Григорий направил лодку к берегу. Длинная галечная коса. На косе перевернутая лодка-долбленка. Выше два дома. Не деревня. Заимка. Покосившийся забор, огород черный, убранный, собака на цепи, лохматая, серая, залаяла, хрипла и замолчала. Не привыкла к людям. Не знала, что с ними делать.
Из дома вышел старик, невысокий, широкое лицо, темное от ветра и солнца. Или ульч, Григорий не мог определить. Одет в ватник, подпоясанный ремнем. На ногах кожаные ичиги. В руках ничего. Смотрел спокойно. – Здорово, – сказал Григорий, вытаскивая лодку на гальку. Старик кивнул. – Бензин есть? Григорий достал из кармана две мятые сотни. – Литров двадцать. Заплачу.
Старик посмотрел на деньги, потом на Лену, которая стояла у лодки, потом снова на Григория. – Есть, – сказал он. – Канистра. В сарае. Пойдем. Они пошли к сараю. Григорий нес канистру обратно, когда старик сказал ему в спину: – Вчера тут катер прошел. Вечером. Большой. Три человека. Вниз. Медленно шли. Берега смотрели. Григорий остановился.
– Три? – Три. Я в бинокль видел. Далеко шли. От моего берега не причаливали, но смотрели. Три. На катере. А четверо было. Один остался на берегу, тот, чьи следы у протоки. Григорий поставил канистру, повернулся к старику. – Дед, нас не видел. Мы здесь не были. Никто не причаливал. Если спросят, не знаешь. Старик посмотрел ему в глаза. Долго. Потом кивнул.
Медленно, один раз. Это был кивок человека, который прожил на этой реке всю жизнь и видел многое. Который знал, что вопросы убивают чаще, чем ответы. Григорий залил бензин. Оттолкнул казанку. Мотор ожил. Пошли. Лена молчала до тех пор, пока заимка не скрылась за излучиной. Потом сказала: – Трое на катере, а четвертый на берегу, идет по суше, параллельно реке, ищет наши следы, стоянки, костры, примятую траву. Это загон, как на зверя.
Катер гонит по воде, пеший по берегу. Если мы причалим, он найдет. Если пойдем по воде, катер догонит. Что делать? Григорий думал. «Вихрь» тянул ровно, но казанка не катер. Максимум двадцать пять километров в час по течению. Катер сорок, может больше. Напрямую они не уйдут, значит, не прямая. Он знал этот участок Амура, не весь, но знал.
Двести километров вниз от своей избы он проходил дважды, когда обживался, исследовал реку, искал протоки и заводи для сетей. Были места, были варианты. – Через тридцать километров будет Сикачи-Алян, – сказал он. – Там Амур разбивается на рукава. Острова, протоки, мели. Катер туда не сунется, сядет на камни. Мы пройдем. Казанка мелкосидящая. Там срежем, выиграем время. Может, километров пятнадцать-двадцать. Это два часа форы. А потом...
Потом видно будет. Это было не бравадой, это было правдой.