Григорий не строил планов дальше, чем мог видеть. В тайге долгосрочные планы – роскошь. Выжить до вечера, дотянуть до следующего поворота, найти укрытие до темноты. Каждый час – отдельная задача. Они шли весь день. Мотор, весла, снова мотор. Экономили топливо. Течение помогало. Амур осенью несет быстро, зло, с напором. Казанку подхватывал и тащил. Григорий держал румпель и молчал. Лена сидела на дне лодки, закутавшись в брезент и тоже молчала.
Снег пошел к обеду, мелкий, колкий, косой. Сек лицо, таял на ресницах. Берега стали белыми. К вечеру вышли к Сикачи-Аляну. Амур здесь раздавался широко. Острова, плоские, низкие, заросшие тальником, разрезали русло на десяток проток.
Вода кипела на перекатах. Камни торчали из воды, как зубы. Григорий поднял мотор, взял весло. Повел казанку по памяти. Мель – обойти слева. Камень – правее. Еще правее. Протока сузилась до трех метров. Ветки скребли по бортам. Течение било в борт. Лодку разворачивало. Григорий уперся веслом в дно. Выровнял. Подкатился пот по спине под телогрейкой, несмотря на холод.
Лена помогала. Молча, без команд. Сама поняла, что делать: отталкивала ветки от борта, пригибалась, когда коряга нависала над водой, черпала воду жестяной кружкой, лодку захлестывало на перекатах. Ее руки были ободраны, красные от холода. Она не жаловалась. Григорий провел казанку через лабиринт за полтора часа. Вышли в основное русло ниже островов. Катеру на это потребовался бы обход, десять километров по дуге, если вообще решились бы лезть.
Он выиграл время, но сколько – не знал. Стемнело рано. В пять часов небо стало черным. Снег прекратился, но холод усилился. Минус пять, может семь. Вода на бортах лодки начала схватываться льдом. Григорий чувствовал, как немеет рука на румпеле. Нужно было останавливаться. Он нашел место. Высокий берег, заросший ельником. Под обрывом узкий пляж, не видный ни с воды, ни сверху.
Затащил лодку, помог Лене выбраться. Ее шатало. От холода, от усталости, от всего. Рискнул. Развел костер. Маленький, бездымный. Сухие еловые палки, никакой хвои, никакой бересты. Огонь горел низко, красно, жадно. Тепло ударило в лицо, как ладонь. Лена протянула к нему руки и зажмурилась. Григорий сходил к воде, стоял, слушал. Тишина. Река. Ветер. Далекий крик совы. Никакого мотора.
Вернулся. Ели тушенку холодной. Разогревать не стал. Лишний дым, лишний свет. Жир загустел, мясо было скользким и соленым. Лена ела жадно. Он тоже. – Сколько осталось? – спросила она. – Примерно двести пятьдесят. Может, двести тридцать. Завтра пройдем еще сто, если бензина хватит. Потом на веслах или пешком. – Двести тридцать, – повторила она, как приговор. – Да, – сказал он. Другого ответа не было.
Ночь. Костер догорал. Лена спала, свернувшись у его бока, как раненый зверь. Григорий сидел, ружье на коленях. Смотрел в темноту. Он думал о тех следах у протоки. Один человек. Стоял и смотрел. Не подошел. Ушел в тайгу. Это не укладывалось в схему. Если это был четвертый из джипа, почему не напал? Почему не вызвал остальных? Почему ушел?
Если это не четвертый, тогда кто? На рассвете он растолкал Лену. Она открыла глаза мгновенно, не по-сонному, а резко, как от удара. Уже привыкла. – Идем, – сказал он. Вышли на воду. Утро было ясным. Впервые за три дня солнце. Низкое, красное, холодное. Тайга сверкала инеем. Амур дымился. Вода теплее воздуха. Пар стелился над поверхностью. Красиво. Смертельно красиво.
В тумане не видно ни берега, ни камней, ни чужой лодки. Через час Григорий увидел дым. Впереди, на правом берегу. Не тонкий, как от печки, густой, черный. Что-то горело. Подошли ближе, осторожно вдоль левого берега, прячась за полосой тумана. Григорий заглушил мотор, достал бинокль, старый, армейский, тяжелый, навел. На правом берегу на поляне у воды стояла изба. Горела. Крыша рухнула, стены еще держались, но огонь пожирал их изнутри.
Рядом перевернутая лодка, тоже горелая. И на берегу человек. Лежал лицом вниз. Не двигался. Лена забрала бинокль, посмотрела, опустила. Ее лицо стало серым. – Это заимка? Чья-то? – Здесь жил мужик. Я его знал. Федор. Бывший сплавщик. Тихий. Никому не мешал. Григорий смотрел на дым. Потом на тело на берегу. Потом вниз по реке. Катер.
Они шли вдоль берега, заходили ко всем, спрашивали. А Федор, может, сказал не то. Или сказал то, но они все равно. Чтобы не было свидетелей. Лена тронула его за плечо. – Григорий, послушай, если мы не доберемся, это все зря. И Федор зря. И я, и ты. Эта пленка единственная, что может их остановить. Он не ответил. Он смотрел на тело Федора, маленькую темную фигуру на белом от инея берегу, и чувствовал, как внутри что-то менялось.
Не страх. Он боялся уже три дня, привык. Что-то другое, тяжелое, горячее, как уголь в груди. Он развернул лодку. Пошли дальше. Мимо горящей избы, мимо тела на берегу, мимо всего, что осталось от тихого человека, который никому не мешал. Через два часа бензин кончился. «Вихрь» чихнул, дернулся и замолк. Казанка по инерции прошла еще метров двадцать и закачалась на течении. Тишина. Только вода.
Григорий снял мотор с транца. Взял весла. – Двести километров, – сказал он, – на веслах дней пять. – У нас нет пяти дней. Лена молчала. Григорий смотрел на берег. Правый крутой, лесистый, глухой, левый пологий, и там, далеко между деревьями, угадывалась просека – лесовозная дорога. – Есть другой вариант, – сказал он медленно. – Бросаем лодку, выходим на дорогу, ловим попутку. Лесовозы ходят в Комсомольск.
Если повезет, к вечеру будем. – А если на дороге – они? Григорий посмотрел на ружье, лежавшее на дне лодки, потом на Лену, потом на дорогу. – Тогда не повезет, – сказал он и направил казанку к левому берегу. Они вытащили лодку, спрятали в кустах, забрали мешок, ружье, пошли через лес. Снег лежал тонким слоем, каждый шаг оставлял след. Ничего не поделать. Двести метров до просеки. Лес расступился.
Дорога – две колеи в грязи, присыпанные снегом. Свежие следы шин – широкие. Лесовоз. И рядом – «Жигули». Легковая. Или джип. Григорий присел, потрогал след. Грязь на дне колеи еще не замерзла. Машина прошла недавно. Час, может, два. Направление вниз, к Комсомольску. – Ждем, – сказал он. – Здесь, в лесу, у дороги. Когда пойдет лесовоз, выходим. Они сели под елью. Григорий достал сухари.
Жевали. Ждали. Время тянулось, как смола. Час. Два. Холод заползал под телогрейку, в сапоги, в кости. Лена прижималась к нему. Дрожала. Потом звук. Далекий, низкий гул мотора. Тяжелый. Дизель. Лесовоз. Григорий встал. Вышел на дорогу. Из-за поворота показался «Урал». Огромный, грязный, с пустым прицепом. Ехал в Комсомольск. Порожняком. Григорий поднял руку.
«Урал» заскрепел тормозами. Остановился. Из кабины высунулось красное лицо. Мужик лет пятидесяти. Усы. Шапка-ушанка. – Чего? – До Комсомольска подбросишь? Двое нас. Заплачу. Мужик посмотрел на ружье, на Лену, стоявшую у обочины, на тайгу вокруг. – Садитесь, – сказал он. Они забрались в кабину. Тепло. Запах солярки, табака и пота. После трех дней на реке почти роскошь.
Лена закрыла глаза, и Григорий увидел, как по ее щеке скатилась слеза. Одна. Она стерла ее быстро, как будто ничего не было. «Урал» тронулся. Загрохотал по колдобинам. Кабина тряслась. За окном – тайга, тайга, тайга. Бесконечная. Водитель покосился на Григория. – Охотники? – Да. Сезон рановат, мы рано начинаем. Водитель хмыкнул, больше не спрашивал. В кабине было радио.
Треск, помехи, обрывки музыки. Водитель крутил ручку, поймал станцию. Голос диктора далекий, плывущий. Курс доллара – двадцать шесть рублей, заседание Думы. Мир существовал где-то далеко. Через час дорога вышла на прямой участок, длинный, ровный, и там впереди на обочине стоял черный джип. Григорий увидел его первым. Рука метнулась к ружью. Лена открыла глаза, почувствовала. Водитель сбросил скорость.
У джипа стояли двое: кожаные куртки. Один – высокий, стриженный, руки в карманах. Второй – коренастый, с сигаретой. Они стояли у открытого капота, но не смотрели в капот, смотрели на дорогу, на приближающийся «Урал». – Не останавливайся, – сказал Григорий водителю. Водитель посмотрел на него, потом на ружье, потом на джип. – Мужик, – сказал он тихо, – я не знаю, что у тебя за дела, но эти ребята мне вчера на посту встретились. И с ними был третий, с пистолетом.
Высокий у джипа поднял руку. Жест «Остановись». «Урал» шел на второй передаче. Сорок километров в час. До джипа двести метров. Сто пятьдесят. Водитель сжал руль. – Мужик, – повторил он, – у меня семья. Сто метров. Григорий посмотрел на Лену. Лена посмотрела на него. Ее рука нырнула за ворот телогрейки и сжала кулон. Пятьдесят метров. Высокий шагнул на дорогу.
– Газуй, – сказал Григорий. Не крикнул, сказал. Тихо, ровно, как говорят: «Передай соль». Водитель посмотрел на него. Секунда. В глазах страх, расчет, злость. Потом решение. Нога вдавила педаль. Дизель взревел. «Урал». Двенадцать тонн пустого железа прыгнул вперед. Высокий понял. Отпрыгнул с дороги. Покатился по обочине. Коренастый бросил сигарету. Руками тянулся за пазуху.
«Урал» прошел мимо джипа в полуметре. Зеркало заднего вида на пассажирской стороне лопнуло, срезало бортом. Звук был короткий, стеклянный, как разбитый стакан. И они проскочили. Григорий обернулся. Через заднее стекло, пыль, снег, грязь из-под колес. Джип стоял на обочине. Двое на ногах бежали к машине. Капот захлопнулся. Через десять секунд джип развернулся и пошел следом.
– Они за нами, – сказал Григорий. Водитель не ответил. Его руки побелели на руле. «Урал» шел на третьей, мотор орал. Кабина прыгала на ухабах, как живая. Лена вцепилась в поручень над дверью. Ружье билось о колено Григория. Дорога петляла. Лес с обеих сторон. Колея узкая, две машины не разъедутся. Это было преимуществом. Джип не мог обогнать «Урал» на узкой лесовозке. Мог только идти следом и ждать.
– Сколько до Комсомольска? – крикнул Григорий через рев мотора. – Километров восемьдесят! – крикнул водитель. – Час с лишним! Час, если дорога не кончится. Если не будет моста, объезда, развилки. Если джип не найдет способ обойти. Много «если» для одного часа. Минуты тянулись. Григорий смотрел в боковое зеркало. То, что уцелело. Водительское. Джип держался в ста метрах. Не отставал. Не пытался обогнать. Ждал.
– Впереди мост, – сказал водитель. – Через ручей. Узкий. Одна полоса. Если они успеют обойти до моста... – Не успеют. Жми. Мост – три бетонные плиты, положенные на сваи. Без перил. «Урал» прогрохотал по ним. Кабина подпрыгнула так, что Григорий ударился головой о потолок. За мостом – подъем. Дизель натужно загудел. Скорость упала. В зеркале джип уже ближе. Семьдесят метров. Пятьдесят.
На подъеме из джипа высунулась рука. Блеснул металл. Хлопок. Еще один. Звук потерялся в реве мотора, но Григорий услышал. Вжикнуло над кабиной. Стреляли. – Ложись! Он толкнул Лену вниз, на пол кабины. Она скатилась, ударилась плечом о рычаг переключения. Не вскрикнула. Еще хлопок. Звон. Заднее стекло кабины лопнуло. Холодный воздух ворвался внутрь. Осколки сыпанули по сиденьям.
Водитель пригнулся, но руль не отпустил. Григорий развернулся на сиденье. Высунул стволы двустволки в разбитое окно. Прицелился было. Но нет. Тряска, пыль, расстояние. Картечь на пятидесяти метрах. Разлетится веером. По кабине может и не попасть. Пуля. При такой болтанке он промахнется трижды из трех. Но они этого не знали. Григорий выстрелил картечью. В воздух. Выше джипа. Грохот ударил по ушам.
Эхо раскатилось по лесу. Джип вильнул. Сбросил скорость. Отстал. Сто метров. Сто пятьдесят. – Один ствол, – сказал себе Григорий. – Перезарядил. Девятнадцать патронов осталось. Подъем кончился. Дорога выровнялась. «Урал» набрал скорость. Джип снова начал сокращать дистанцию, но медленнее. Теперь они знали. В кабине ружье. Это меняло расчет. Не сильно, но на какое-то время.
Водитель вел молча. Пот стекал по вискам. Усы обвисли. Он больше не задавал вопросов. Понял: не охотники. Понял: влип. Но отступать было некуда. Позади те, кто стреляет. Впереди город. Выбор простой. Километр за километром лес расступался. Стали появляться просеки. Вырубки, штабеля бревен, следы цивилизации. Дорога стала шире. Грунт сменился щебнем, потом разбитым асфальтом. Поселок.
Дома за заборами. Дым из труб. Собаки. Старуха у калитки проводила взглядом грохочущий «Урал» и не удивилась. Привыкла к лесовозам. Джип отстал. В зеркале – пусто. Григорий не расслаблялся. Отстали – не значит ушли. Значит, думают. Перестраиваются. Ищут другой подход. В городе они не будут стрелять на дороге. Они будут ждать. У редакции, у вокзала, у любого места, куда Лена и Григорий могут пойти.
– Где в Комсомольске газета? – спросил Григорий.
– Какая газета? Водитель посмотрел на него, как на сумасшедшего.
– Любая, городская, редакция, где она?
– «Дальневосточный Комсомольск». На проспекте Первостроителей. Я мимо езжу, когда в город захожу. Трехэтажное здание, желтое. Там еще рядом типография.
— Отвези туда.
Водитель открыл рот. Закрыл.
– Мужик, я тебя до города довезу, до окраины, дальше сами. Мне с этим... – Он мотнул головой назад. – Не по пути. У меня дочь, пять лет. Ты понимаешь? Григорий понимал. – До окраины, – сказал он. – Хватит. Комсомольск-на-Амуре начался панельными пятиэтажками, заводскими заборами и рыжими тополями вдоль дороги. Город после трех дней тайги казался оглушительным. Машины, люди, вывески, запах бензина, жженой резины, столовской еды.
Лена смотрела в окно широко открытыми глазами, как человек, который вернулся из другого мира. «Урал» остановился у перекрестка на окраине промзоны. Водитель не глушил мотор. – Вон туда! – он ткнул пальцем. – Прямо по этой улице, потом направо на проспект. Километра три. Желтое здание, увидите. Григорий достал деньги. Все, что было, мятые купюры, может, тысячу-полторы, положил на приборную панель.
– Спасибо, – сказал он. Водитель посмотрел на деньги, не взял. Посмотрел на Григория.
– Мужик, я не знаю, что в том кулоне. Не хочу знать. Но ты нормальный, я вижу. Удачи. Он протянул руку. Григорий пожал. Рука водителя была горячая и твердая.
Они вышли из кабины. «Урал» дернулся и уехал. Григорий стоял на тротуаре. Мужик в грязной телогрейке с ружьем, рядом женщина в чужих сапогах. Прохожие оборачивались.
– Ружье надо спрятать, – сказала Лена. Григорий снял телогрейку, завернул двустволку, понес подмышкой. Не идеально, но с расстояния просто сверток. Они шли быстро. Лена чуть впереди. Она знала, как двигаться в городе. Не бежать. Бегущий привлекает внимание. Идти уверенно, не озираться. Григорий шел за ней и чувствовал себя голым. Десять лет без города, без толпы, без асфальта под ногами. Все было слишком.
Слишком громко, слишком близко, слишком быстро. Три километра, двадцать минут. Они шли по проспекту Первостроителей, широкому, советскому, с облупленными фасадами и дребезжащими трамваями. Лена считала дома, Григорий смотрел назад, каждую машину, каждый поворот. Черного джипа не было. Пока. Желтое трехэтажное здание. Вывеска. Редакция газеты «Дальневосточный Комсомольск». Рядом дверь с табличкой «Типография». Окна горели. Рабочий день.
Они остановились у входа. Лена посмотрела на Григория. Он на нее. Три дня назад она была женщиной без имени в его телогрейке. Сейчас она была Еленой Самариной, секретарем прокуратуры. Человеком, который нес под ключицей тридцать шесть кадров, способных обрушить карьеры, сроки и жизни.
Иди, – сказал он, – я здесь подожду.
– Нет, – сказала она, – вместе.
Он не стал спорить.
Они вошли. Коридор, линолеум, запах типографской краски, гул голосов за дверьми. Лена толкнула первую дверь с табличкой «Отдел информации». Комната, три стола, два компьютера, груды бумаг. За столом у окна мужчина лет сорока, очки, свитер, сигарета в зубах, хотя на стене табличка «Не курить». Он поднял голову, посмотрел на них, грязных, измотанных, пахнущих дымом и рекой.
– Вы к кому?
Лена шагнула вперед, расстегнула телогрейку, сняла кулон, положила на стол перед журналистом.
– Меня зовут Елена Самарина. Я работала в Краевой прокуратуре Хабаровска. Меня пытались убить. В этом кулоне микропленка. Тридцать шесть кадров. Документы о незаконной вырубке леса на миллионы долларов. С подписями заместителя прокурора края. Мне нужно, чтобы это было напечатано. Сегодня. Сейчас. Потому что люди, которые меня ищут, уже в этом городе.
Журналист медленно снял очки, положил сигарету в пепельницу, посмотрел на кулон, потом на Лену, потом на Григория, грязного мужика со свертком, в котором угадывались стволы, потом снова на Лену. – Садитесь, – сказал он. Следующие два часа Григорий провел в коридоре, на стуле у стены. Сверток с ружьем на коленях. Мимо ходили люди, журналисты, курьеры, уборщица с ведром. Косились. Он не замечал. Он слушал. Ждал.
За дверью Лена говорила. Он слышал ее голос, ровный, без пауз. Иногда мужской голос, вопросы. Снова ее. Потом дверь открылась. Вышел журналист. Без очков. Лицо другое. Напряженное, сосредоточенное, как у человека, который взял в руки заряженную гранату и решает, бросить или положить обратно.
– Пленку мы проявили, – сказал он Григорию тихо. – Там все. Она не врет. Это бомба. Если мы это напечатаем, полетят головы. Большие головы. Я позвонил главному редактору. Он едет.
– Когда выйдет? – спросил Григорий.
– Завтра утром. Тираж. Одновременно я отправлю копии в Хабаровск и в Москву. По факсу. Если с нами что-то случится ночью, материал уже будет в трех редакциях. Если. Да, если. Журналист посмотрел на сверток. – Это ружье?
– Да.
– Может, вызвать милицию?
Григорий усмехнулся впервые за четыре дня. Усмешка была невеселая.
– У них прокурорские удостоверения. Милиция приедет и отдаст нас им. Или уедет и не вмешается. Вы и сами знаете, какой сейчас год.
Журналист знал.
– Я закрою редакцию на ночь. Здесь крепкие двери. И позвоню знакомому из ФСБ. Не все продались. Не все.
Григорий кивнул, потому что выбора не было.
Ночь в редакции. Запах краски, бумаги и старого кофе. Лена спала на диване в кабинете главного редактора, укрывшись пальто. Григорий сидел у окна на первом этаже. Ружье собрано, заряжено. Два ствола. Восемнадцать патронов в карманах. Свет в комнате погашен. Улица за окном, фонари, пустой тротуар, мокрый асфальт. В одиннадцать ночи на улице появился черный джип. Медленно проехал мимо. Остановился в полуквартале. Фары погасли, мотор заглох. Григорий смотрел.
Из джипа никто не вышел. Ждали. В полночь к редакции подъехал второй автомобиль. «Волга». Серая. Из нее вышли двое. Короткие стрижки, куртки, прямые спины. Вошли в здание. Журналист открыл им дверь. Пожал руки. Провел внутрь. Один из них подошел к Григорию. Предъявил удостоверение. ФСБ. Настоящее. Григорий видел достаточно корочек в жизни, чтобы отличить.
– Мы побудем до утра, – сказал эфэсбэшник. – Утром подъедут еще люди. Из Хабаровска уже вылетели. Те, что в джипе. Мы знаем, кто они. Не дернутся. Не сейчас. Григорий кивнул. Ружье не отложил. Под утро он вышел на крыльцо. Рассвет. Серый. Тусклый. Октябрьский. Город просыпался. Дворники скребли асфальт. Где-то звякнул трамвай. Джип на улице стоял пустой. Они ушли. Поняли, что опоздали. Или получили звонок. Или решили, что игра проиграна.
Григорий не знал и не хотел знать. В семь утра начала работать типография. Григорий слышал гул печатных машин через стену. Ровный, тяжелый, неостановимый. Звук, который нельзя отменить. Буквы ложились на бумагу. Бумага складывалась в газеты. Газеты ложились в пачки. Тридцать шесть кадров из кулона стали словами. Слова стали тиражом. Тираж стал фактом. Факт нельзя утопить в реке.
В восемь утра Лена вышла из кабинета, бледная, круги под глазами, волосы собраны в хвост чьей-то чужой резинкой. Она подошла к Григорию, встала рядом у окна. На улице мальчишка-разносчик уже тащил пачку газет к киоску.
– Вышла, – сказала она.
– Вышла, – сказал он.
Молчание. Долгое.
– Что теперь? – спросила она.
– Теперь суд, следствие, допросы. Тебя будут вызывать, спрашивать. Дадут охрану, может быть.
– А ты?
Григорий смотрел в окно. Где-то далеко, за городом, за лесами, за двумястами километрами реки, стояла его изба. Пустая, холодная, с нетопленной печью. Сети, которые некому проверить. Тишина, которая ждет его обратно. – Мне домой надо, – сказал он. – Сети простояли четыре дня. Рыба протухла, наверное. Лена посмотрела на него. Долго. Потом улыбнулась. Первый раз за все время. Улыбка была короткой, как вспышка. И пропала.
– Я найду тебя, – сказала она. – Когда все закончится. Я приеду на твою реку.
– Дорогу знаешь?
– Найду. Он кивнул. Поднял сверток с ружьем. Пошел к двери. Остановился. Обернулся.
– Лена!
– Что?
– Кулон верни. Он от матери. Пленки в нем больше нет. Пусть будет пустой. Так лучше.
Она сжала кулон на шее. Кивнула. Григорий вышел. Спустился по ступеням. Октябрьский воздух ударил в лицо. Холодный, сырой, с привкусом снега.
Он шел по проспекту Первостроителей мимо панельных домов. Мимо киосков с газетами. Мимо людей, которые покупали эти газеты и еще не знали, что читают. Он шел на восток. Крики. Домой. Через три месяца заместитель прокурора Хабаровского края был арестован. Вместе с ним одиннадцать человек. Дело о незаконной вырубке леса стало одним из крупнейших в регионе. Елена Самарина проходила главным свидетелем. Ей дали охрану и новые документы.
Весной 2000 года, когда на Амуре сошел лед, Григорий Ерохин проверял сети. Утро было тихим. Пахло водой, хвоей и землей, отходящей от мороза. Сойка орала на ветке. Река несла последние льдины, плоские, прозрачные, ленивые. Он услышал мотор, поднял голову. По реке шла лодка, маленькая, незнакомая. В лодке один человек. Женщина. Она причалила к его мосткам. Вышла. Молча. Постояла. Он смотрел на нее. Она на него.
– Дорогу нашла, – сказала она.
– Вижу, – сказал он.
Больше ничего говорить не нужно было. Амур нес воду. Тайга стоялась стеной. Сойка замолчала, как будто тоже поняла. Все сказано...