СЕРИЯ 8. «СОКОЛОВА»
Операция длилась ещё два часа.
Марина не считала время, просто работала. Руки делали то, что умели, и это было странно и страшно одновременно: двенадцать лет, а они всё помнили. Каждое движение точное, выверенное, без лишнего. Как будто она никуда не уходила. Как будто не было съёмной однушки, не было швабры, не было трёх недель в этом коридоре.
Краснов работал рядом молча, быстро, без лишних слов. Только короткие команды: «здесь», «держи», «видишь». Она видела. Она держала. Она делала то, что он говорил, и иногда то, чего он ещё не успел сказать, потому что видела на секунду раньше.
Один раз он поднял на неё взгляд поверх маски.
Ничего не сказал. Просто посмотрел.
Она поняла.
Белова увезли в половине третьего.
Краснов снял перчатки, бросил в утилизатор, вышел в предоперационную. Марина шла следом. Петя замыкал - тихий, бледный, с таким лицом, как будто два часа простоял на краю обрыва и только сейчас отошёл.
В предоперационной Краснов повернулся к ней.
– Как руки? – спросил он.
– Нормально.
– Не дрожали?
– Нет.
Он кивнул. Как будто это был отчёт, который он ждал.
– Денис Игоревич, – сказал Петя осторожно. – Можно я спрошу?
– Нет, – сказал Краснов.
– Но...
– Сёмин. – Краснов посмотрел на него. – Ты всё видел сам. Выводы делай сам. Вопросы потом.
Петя закрыл рот. Посмотрел на Марину. Она чуть покачала головой - не сейчас.
Он кивнул и вышел.
Они остались вдвоём - Краснов и Марина. За окном предоперационной был виден кусок серого неба. Дождь к этому времени кончился.
– Белов выживет? – спросила она.
– Должен. Если следующие сутки пройдут нормально.
– Хорошо.
Краснов смотрел на неё.
– Ты знала, что так получится? – спросил он. – Что тебя позовут?
– Нет, – сказала она честно. – Не знала.
– Но ты переоделась.
– Ты дал костюм нужного размера.
– Я перестраховался, – сказал он. – На случай.
– На какой случай?
Он помолчал.
– На этот, – сказал он.
Марина смотрела на него. Краснов стоял у раковины, опирался на неё спиной, смотрел в окно.
– Стрельников тебе сказал что-то ещё, – сказала она. – Когда ты ему звонил. Не только «не мешай».
– Да.
– Что?
Краснов помолчал ещё секунду.
– Он сказал: она вернётся, если ей дать причину, – произнёс он наконец. – Я не понял тогда, что это значит. Теперь понял.
Марина отвела взгляд.
За окном по карнизу ходил голубь — деловито, как по делам.
– Расскажи мне про Дмитрия, – сказал Краснов.
Она рассказывала долго. Дольше, чем про Белова, потому что про Белова было проще. Белов был чужим человеком, который сделал ей плохо. Это понятно, это можно уложить в слова.
Дмитрий был другим.
Они познакомились в две тысячи тринадцатом: она тогда уже чувствовала, что что-то идёт не так, что над ней сгущается что-то, но ещё не знала что. Он появился как будто вовремя - уверенный, спокойный, из тех, рядом и с кем не страшно. Он не просил её бросить работу сразу. Он просто говорил: ты устала, ты заслуживаешь лучшего, я обеспечу.
Когда пришло разбирательство - он уже был рядом. Готовый. Со словами, которые она хотела услышать: уходи, я рядом, всё будет хорошо.
Она ушла.
Потом, уже когда они были женаты, она случайно услышала телефонный разговор. Дмитрий говорил с кем-то, негромко, в другой комнате. Она не слышала всего. Только имя: Белов. И интонацию - деловую, спокойную, как говорят со старым партнёром.
Она не спросила. Не захотела знать.
Теперь хотела.
– Он знал про Белова, – сказала она. – Когда мы познакомились уже знал. И про разбирательство знал. Может быть — раньше меня.
– Ты думаешь, он помог Белову тебя убрать? – спросил Краснов тихо.
– Не знаю. – Она говорила медленно, как будто думала вслух. – Может, не помог, но знал и промолчал. Это одно и то же, в общем-то.
– Зачем ему это было нужно?
– Чтобы я ушла из хирургии. Чтобы зависела от него. – Она остановилась. – Или просто чтобы я была рядом. Он из тех людей, которым нужно, чтобы человек был рядом и никуда не девался. Это не злой умысел. Это просто... устройство.
Краснов молчал.
– А теперь, – продолжила Марина, – он в изоляторе. Дело разваливается. И за пару минут до операции Дима мне опять позвонил и уже подробнее рассказал про Белова, что он единственный, кто может дать показания в его пользу. Они были партнёрами, Белов знает, что Дмитрия подставили. Или знает что-то, что может его вытащить.
– И Дмитрий устроил тебя сюда, – сказал Краснов. – Через подставное агентство.
– Да. Чтобы я была рядом с Беловым. Чтобы с ним ничего не случилось. Страховка.
За окном голубь улетел. Карниз был пустым.
– Марина, – сказал Краснов.
– Да.
– Ты злишься?
Она подумала.
– Нет, – сказала она. – Устала злиться. Давно устала.
Петя ждал её у лестницы.
Он стоял, прислонившись к стене, с двумя стаканами кофе — один протянул ей молча. Она взяла.
Они стояли рядом и пили кофе. Внизу хлопали двери, кто-то ехал на каталке, жила своей обычной жизнью больница.
– Соколова, – сказал Петя наконец.
– Да.
– Это не фамилия мужа?
– Нет. Девичья.
– Значит, ты всегда была Соколова.
– Всегда.
Петя кивнул.
– Я нашёл в архиве, – сказал он. – Ну, почти нашёл. Год и больницу прочитал. – Он помолчал. – Я два дня думал, что делать с этим.
– И что решил?
– Ничего не делать, – сказал он просто. – Ты сама скажешь, когда захочешь. – Он посмотрел на неё. – Или не скажешь. Это тоже нормально.
Марина смотрела на него.
Молодой, мятый халат, тёмные круги под глазами. Хороший мальчик. Умный.
– Я была кардиохирургом, – сказала она. – Двенадцать лет назад ушла. Теперь вернулась — пока с тряпкой. Но сегодня...
– Сегодня я всё видел, – сказал Петя. – Ты не забыла ничего.
– Нет, – согласилась она. – Не забыла.
Они помолчали.
– Что теперь? – спросил он.
Марина допила кофе. Посмотрела на пустой стакан.
– Не знаю ещё, – сказала она. – Но что-то изменилось сегодня. Что-то точно изменилось.
Вечером позвонил Стрельников.
– Владимир Петрович.
– Слышал, как прошло, – сказал он. Голос был тихим, как всегда. – Краснов позвонил.
– Уже?
– Он позвонил сразу. – Пауза. – Он сказал: она не потеряла ни секунды. Сказал, как будто хвалит ординатора. – В голосе Стрельникова было что-то, что она не сразу опознала. Потом опознала: гордость. – Я так и думал.
– Вы могли просто позвонить мне, – сказала она. – Два месяца назад. Год назад. Позвонить и сказать.
– Мог.
– Почему не позвонили?
Долгое молчание.
– Потому что ты должна была сама, – сказал он наконец. – Если бы я позвал — ты бы пришла ради меня. Это другое. – Пауза. – Ты пришла сама. Это твоё.
Марина сидела у окна своей однушки. На улице горели фонари, шёл мелкий снег , первый нормальный снег в этом ноябре, уже не дождь.
– Вы знали про Дмитрия, – сказала она. – Что он знал про Белова.
– Догадывался.
– И промолчали.
– Да. – Голос был ровным. – Я сожалею об этом. Марина, я сожалею о многом. Но в первую очередь об этом.
Она не ответила сразу.
– Ладно, – сказала она наконец. – Ладно, Владимир Петрович.
– Что теперь будешь делать?
Она смотрела в окно на снег.
– Завтра выйду на работу, – сказала она.
– Уборщицей?
– Посмотрим.
Она слышала, как он усмехнулся.
– Посмотрим, – согласился он.
Утром она пришла в больницу и переоделась.
Взяла каталку. Поехала на четвёртый этаж. В двадцать второй палате дед у окна смотрел в окно на снег — обернулся, кивнул.
– Снег, – сказал он.
– Снег, – согласилась она.
– Краснов сказал, оперироваться в следующий вторник, – сообщил дед. – Я согласился.
– Правильно.
– Ты думаешь, всё пройдёт нормально?
Марина переставила его тапочки. Посмотрела на него.
– Думаю, да, – сказала она.
Дед кивнул. Снова отвернулся к окну.
Она взяла тряпку и начала мыть.
В конце коридора появился Краснов, шёл своим быстрым шагом, с папкой под мышкой. Поравнялся с ней. Не остановился.
– Соколова, – сказал он на ходу.
– Да.
– Зайди после смены. Есть разговор.
Он уже прошёл мимо.
Она смотрела ему вслед.
После смены. Есть разговор.
Она знала, о чём будет этот разговор. Или думала, что знала. Или просто надеялась.
Марина взяла швабру и пошла дальше.
За окном шёл снег, мониторы пикали в своём ритме, жила своей жизнью больница номер семнадцать.
И что-то — тихо, почти незаметно — начинало меняться.