Меню на 2 дня:
10:00 Омлет с начинкой из красной рыбы, творожного сыра, листа салата и авокадо.
14:00 Запеканка из куриной грудки с овощами.
18:00 Печеночные оладьи с домашним майонезом.
Утром я просыпаюсь легко.
Вес уходит. Я это чувствую не только по одежде. По тому, как встаю с кровати. Как иду на кухню. Как наклоняюсь за тапками. Но до понедельника я не взвешиваюсь - так решила.
Я ставлю чайник, делаю кофе. Пью маленькими глотками у окна. На улице серо, машины едут по мокрой дороге, люди спешат на работу.
Телефон лежит рядом.
Приходит сообщение.
Сергей.
“С добрым утром!”
Я смотрю на экран и невольно улыбаюсь, мне приятно.
Пишу:
“С добрым утром!”
И всё. Больше ничего.
Потом собираюсь на работу.
Пока еду в автобусе, снова вспоминаю вчерашнее сообщение Андрея Викторовича.
“Я ведь могу и по-другому.”
Меня от этой фразы до сих пор передёргивает.
Не понимаю, как человек может такое написать и потом спокойно жить. Как можно сначала говорить, что переживаешь, что хочешь поддержать, что тебе не всё равно, а потом вот так.
Я смотрю в окно, держу сумку на коленях и думаю, что сегодня он точно что-нибудь сделает.
Не может он просто остановиться. Я уже это чувствую.
В офис прихожу чуть раньше обычного. В коридоре тихо, пахнет кофе и бумагой. Кто-то уже включил принтер, он жужжит в соседнем кабинете.
Андрей Викторович сидит на своём месте.
Я прохожу мимо.
— Доброе утро, — говорю ровно.
Он поднимает глаза.
— Доброе.
И всё.
Так спокойно. Будто ничего не было. Будто он вчера не писал мне это мерзкое сообщение. Будто я сама всё придумала.
Я сажусь за компьютер, включаю почту, открываю рабочие файлы, проверяю таблицу, сверяю цифры, делаю пометки.
В десять достаю и ем омлет прямо за столом, уже давно никто не обращает на меня внимания. Красная рыба, творожный сыр, салат, авокадо. Вкусно. Я ем медленно, неспеша.
И тут приходит письмо.
От Андрея Викторовича. Сухое. Официальное. С копией директора.
“Прошу предоставить объяснение по задержке отчёта за прошлый четверг.”
Я несколько секунд смотрю на экран и не понимаю, о чём он.
Отчёт я сдала вовремя. Он сам его проверял. Сам сказал: “Нормально, отправляйте”.
Открываю папку. Проверяю даты. Всё на месте.
Потом вижу ещё одно письмо.
“Также прошу уточнить, почему в документе отсутствует финальная версия приложения.”
Вот оно. Он начал.
Не с криком. Не со скандалами. По-другому. Как и обещал.
Я чувствую, как внутри поднимается злость. Не страх! Именно злость!
Я открываю старую переписку, нахожу его сообщение, где он подтверждает, что всё принято. Делаю скриншоты. Прикладываю файлы.
И пишу ответ.
Спокойно. Вежливо. Очень подробно.
“Андрей Викторович, отчёт был направлен в четверг в 16:42. Ниже прикладываю письмо с датой отправки. Также прикладываю ваше сообщение от 17:10, где вы подтверждаете, что отчёт проверен и принят. Финальная версия приложения находится во вложении к тому же письму. Для удобства направляю повторно.”
Перечитываю.
Ни одного лишнего слова.
Отправляю.
Пусть попробует!
Через пару минут вижу, как он открывает письмо. Лицо у него каменеет. Он смотрит в монитор, потом на меня.
Я делаю вид, что не замечаю, но руки холодеют и дрожат.
Минут через двадцать он подходит к моему столу.
— Марина, зайдите ко мне.
Я поднимаю глаза.
— По какому вопросу?
Он чуть наклоняется ко мне и говорит тише:
— По рабочему.
Я смотрю на него спокойно.
— Напишите, пожалуйста, в почту. Я сейчас занята задачей по срокам.
Он усмехается.
— Вы теперь со мной только через почту разговаривать будете?
— По рабочим вопросам так удобнее.
Он стоит надо мной ещё несколько секунд. Прямо давит своим присутствием. Как будто ждёт, что я испугаюсь и встану.
Я не встаю.
Он выпрямляется.
— Хорошо. Тогда ждите письмо.
— Хорошо.
Он уходит.
Через пять минут приходит новое письмо. Опять с копией директора.
“Прошу срочно подготовить сводку по показателям за три месяца. Срок — до 12:00.”
Я смотрю на время.
11:18.
То есть он даёт мне сорок две минуты на работу, которую нормально делают полдня.
И ведь знает это.
Знает, что это невозможно.
У меня внутри всё кипит.
Я открываю календарь задач, нахожу план, где эта сводка стоит на следующую неделю. Нахожу письмо от него же, где он писал, что “сводка не срочная, подготовить после закрытия текущих задач”.
Делаю скриншот.
Пишу:
“Андрей Викторович, ранее срок подготовки данной сводки был согласован на следующую неделю. Прикладываю ваше письмо. Сейчас у меня в работе задача по договору, срок сегодня до 15:00. Прошу подтвердить, что сводку нужно сделать вместо договора, чтобы я правильно расставила приоритеты.”
Отправляю.
Через минуту он резко встаёт со стула.
Я слышу, как он тяжело выдыхает.
Потом он идёт к кофемашине. Слишком громко ставит чашку. Слишком громко нажимает кнопки.
Как ребёнок, которому не дали игрушку. Только ребёнок хотя бы не прикрывается должностью.
В обед я ем запеканку из куриной грудки с овощами. Ем без аппетита, но ем. Не хочу сбиваться. Я столько дней соблюдаю режим и какой-то Андрей Викторович не должен мне это сломать.
Лида садится рядом.
— Ты как? — спрашивает тихо.
Я пожимаю плечами.
— Он начал.
— Видела письма?
— Да. С копией директора.
Лида кривится.
— Подло.
— Очень.
Она смотрит в сторону его кабинета.
После обеда он присылает сообщение на телефон.
На этот раз уже не в рабочей переписке и без директора.
“Подойдите, нужно обсудить вашу манеру общения.”
Я читаю и прямо чувствую, как у меня дёргается глаз.
Мою манеру общения.
Это после его сообщения.
Я отвечаю:
“Если вопрос рабочий, напишите его в рабочем письме. Личные разговоры обсуждать не готова.”
Он ничего не отвечает.
Зато через десять минут громко говорит из своего кабинета:
— Марина, а вы теперь каждое моё слово будете документировать?
Несколько человек поднимают головы.
Я чувствую, как все смотрят.
Мне хочется провалиться сквозь пол. Он специально это делает. Специально выносит на люди. Чтобы я выглядела истеричкой.
Я поворачиваюсь к нему.
— Я просто стараюсь ничего не потерять в рабочих вопросах.
Он улыбается.
— Очень похвально!
Голос такой, будто он гладит собаку по голове.
Меня от этого тошнит.
Я отворачиваюсь и продолжаю работать.
Потом он придирается к таблице. Говорит, что я не так назвала файл.
Потом просит распечатать документы, хотя обычно это делает секретарь.
Потом присылает правки к документу, где меняет два слова и пишет: “Прошу быть внимательнее”.
И всё это мелко. Грязно. Противно.
Такой человек не ударит кулаком по столу. Он будет тыкать иголкой. Раз за разом. И смотреть, когда ты начнёшь плакать.
Я не плачу. Я отвечаю ровно. Сохраняю письма. Делаю скриншоты.
К четырём часам голова гудит так, будто я весь день таскала мешки.
В конце рабочего дня он проходит мимо моего стола и почти шепчет:
— Не надо было всё усложнять, Марина.
Я поднимаю глаза.
— Это вы усложнили.
Он задерживает взгляд.
— Посмотрим.
И уходит.
Я сижу ещё минуту, смотрю на монитор и понимаю, что мне нужно выдохнуть. Просто выдохнуть и выйти отсюда.
После работы я еду к свекрови.
Аня сейчас живёт у неё. Моей Ане восемнадцать. Выпускница. Взрослая уже. На столько, что смогла придумать свою месть мне так "изысканно", что у меня в голове до сих пор это не укладывается. Именно поэтому она живёт сейчас у свекрови.
Дверь открывает свекровь.
— Марина, здравствуй, проходи. Мы тебя ждём.
Она обнимает меня крепко. От неё пахнет пирогами и чем-то домашним. У меня сразу немного отпускает внутри.
Из комнаты выходит Аня.
— Мама!
Она бросается ко мне, обнимает. Я прижимаю её к себе и чувствую, как сильно соскучилась.
Аня отстраняется, смотрит на меня внимательно и вдруг говорит:
— Мама, как ты похудела! Какая ты стала красивая!
Я смеюсь.
— Да ладно тебе.
— Нет, правда! Прям очень заметно.
Свекровь тоже смотрит на меня с мягкой улыбкой.
— Я тоже заметила. Ты как будто посвежела.
Мне становится тепло. Даже неловко немного. Я давно не слышала такого. После похорон Ильи мне казалось, что я вообще перестала быть женщиной. Просто ходила, делала дела, ела, спала, снова делала дела.
А тут дочь смотрит на меня и говорит, что я красивая.
Мы садимся пить чай.
Я пью без сладкого. Свекровь сначала пытается поставить передо мной печенье, потом вспоминает и убирает.
— Ой, ты же сейчас на своём питании.
— Да, всё ещё держусь.
Она кивает.
— Молодец.
Мы разговариваем обо всём.
Сначала про Анины экзамены. Она волнуется, хотя делает вид, что нет.
— Русский я нормально напишу, — говорит она. — А вот история… Не знаю.
— Ты готовишься?
— Готовлюсь. Просто там столько дат, у меня голова пухнет.
Я улыбаюсь.
— У тебя получится. Ты у нас умная.
— Это папа так говорил, — тихо говорит Аня.
На кухне сразу становится тише.
Свекровь смотрит в чашку. Я чувствую, как у меня сжимается горло.
— Да, — говорю я. — Он всегда так говорил.
Аня улыбается грустно.
— Помнишь, как он меня к олимпиаде готовил? Сам ничего не понимал в литературе, но сидел рядом до ночи.
Я смеюсь сквозь ком в горле.
Аня тоже смеётся.
Свекровь вытирает глаза салфеткой.
— Илья у нас умел сказать.
Мы вспоминаем его спокойно. Тепло. Уже не так, как в первые дни, когда любое слово про него било прямо в грудь.
Мне больно. Конечно, больно.
Но рядом с Аней и свекровью эта боль становится легче.
Потом говорим про поступление.
Аня хочет в Санкт-Петербург.
— Я понимаю, что далеко, — говорит она. — Но я очень хочу попробовать. Там программа хорошая. И город… Я когда смотрю фотографии, у меня прям сердце замирает.
Свекровь вздыхает.
— Далеко, конечно.
Я смотрю на дочь.
— Если хочешь, надо пробовать. Не надо отказываться только потому, что нам тут будет грустно.
Аня смотрит на меня внимательно.
— Правда?
— Правда.
Она улыбается. И я вижу в ней Илью. Вот эту упрямую надежду. Когда человек уже решил и просто ждёт, чтобы его поддержали.
Потом свекровь говорит:
— Марина, я хотела попросить… Пусть Аня до отъезда у меня поживёт. Если поступит, потом уедет. А пока пусть будет здесь. Мне так легче. Дом не пустой.
Она говорит это спокойно, но я вижу, как ей одиноко.
После смерти Ильи она стала меньше. Будто согнулась внутри.
Я киваю.
— Я не против. Если Аня хочет.
Аня берёт меня за руку.
— Мам, я хочу. Бабушке правда лучше, когда я здесь. И мне тоже. Я к тебе всё равно буду приезжать.
— Конечно, будешь.
И я понимаю, что мне самой так легче.
Дома одной тяжело. Но с Аней сейчас тоже было бы сложно. Я бы всё время старалась держаться, улыбаться, быть сильной. А сил у меня не всегда хватает.
Пусть пока будет так.
Во время разговора телефон на столе загорается.
Сообщение от Сергея.
“Ну как дела? Ты уже дома?”
Я успеваю прочитать на экране и почему-то чувствую неловкость.
Будто меня поймали на чём-то.
Хотя ничего такого нет.
Просто сообщение. Просто человек спросил, как дела.
Я не открываю его. Отключаю звук и убираю телефон в сумку.
Не хочу сейчас. Не при Ане. Не при свекрови. Не здесь, где мы говорим об Илье.
К шести я возвращаюсь домой.
В квартире тихо. Слишком тихо после их кухни, после Аниного смеха, после голоса свекрови.
Я переодеваюсь, мою руки и достаю ужин.
Печёночные оладьи с домашним майонезом.
Рецепт домашнего майонеза и моё меню можно посмотреть в Max.
Есть не особо хочется. После такого дня хочется просто лечь и смотреть в потолок. Но я ем. Аккуратно, не торопясь. Режим есть режим. Если начну пропускать, потом сорвусь. Я себя знаю.
После ужина звоню Лене.
Хочу позвать её погулять. Просто пройтись, подышать. Мне надо выветрить из головы Андрея Викторовича, его письма, его голос, его “посмотрим”, да и ей надо отходить от похорон мужа.
Лена берёт трубку не сразу.
— Привет, — говорит она.
— Нормально. Хотела предложить пройтись.
— Яне в городе. Уехала к родственникам на несколько дней, мне надо придти в себя.
— А, понятно.
— Ты не обижайся.
— Да ты что! Конечно, нет.
Мы немного разговариваем. Она обещает вернуться и сразу встретиться. Я кладу трубку и понимаю, что гулять одна уже не хочу.
Сижу на диване.
Достаю телефон.
Сообщение Сергея так и висит непрочитанным.
Открываю.
“Ну как дела?”
Пишу:
“День был тяжёлый.”
Мы разговариваем почти час.
Обо всём подряд.
Я замечаю, что мне нравится с ним разговаривать.
Просто нравится.
Не страшно. Не душно. Не надо подбирать каждое слово. Не надо ждать подвоха.
Когда мы прощаемся, он говорит:
— Спокойной ночи. И пусть завтра будет легче.
— Спасибо. Спокойной ночи.
Я кладу телефон рядом и ещё немного лежу с открытыми глазами.
Думаю про сегодняшний день.
Про то, как Аня сказала, что я красивая.
Про свекровь, которой легче, когда внучка рядом.
Про Илью.
Про Сергея, с которым неожиданно спокойно.
И про Андрея Викторовича.
Если бы не он, я бы, наверное, сказала, что жизнь, правда, начинает налаживаться.
Потихоньку. Очень осторожно. Но начинает.
А из-за него внутри всё равно сидит тревога.
Я выключаю свет и говорю себе почти вслух:
— Ничего, Марина, ты справишься!
И закрываю глаза.
Продолжение следует... Подпишись!