Глава 2
К тринадцати годам Глеб уже знал цену всему, что имело значение в его районе.
Пачка сигарет "Ява" - три мелких поручения или один удачный заход в карманы у пьяного на остановке.
Нормальные кроссовки - месяц беготни за старшими или чья-то разбитая губа за гаражами.
Тёплое уважение компании - несколько точных ударов и умение не стучать.
Страх - самое дорогое. Страх приносил прибыль.
Именно страх он научился вызывать лучше всего.
За три года после ареста отца он вытянулся, огрубел и стал двигаться иначе - не как обычный мальчишка, а как уличный зверёныш, который всё время ждёт удара и потому он всегда наполовину готов рвануть первым. Лицо у него было ещё подростковое, худое, скулы только начали обозначаться, но взгляд уже не детский. Учителя этого взгляда не любили, взрослые мужчины его замечали, а сверстники всё чаще отводили глаза первыми.
Двор тоже менялся.
Конец девяностых в их районе не выглядел как кино с дорогими тачками и малиновыми пиджаками. Здесь всё было беднее. Ларьки у остановок, тусклые вывески, палатки с палёной водкой, рынки, где продавали польские куртки, китайские магнитолы и ворованные кассеты. На стенах домов - облезлая краска и первые кривые рекламные надписи. На дорогах - ржавые "жигули", старые автобусы и редкие иномарки, на которые во дворах смотрели как на корабли с другой планеты.
Зато правила стали понятными.
Платили все.
Тем, кто был сильнее.
Кто не платил - терял товар, помещение, зубы, а иногда и кое-что поважнее.
Глеб пока был слишком молод для настоящих дел, но уже вертелся рядом. Шах, который когда-то окликнул его у гаражей, к тому времени перестал быть главным среди дворовых пацанов. Над ним появились люди постарше - парни лет восемнадцати-двадцати двух, у которых были кожаные куртки, ножи, деньги в кармане и выражение лиц, будто им давно всё можно.
Самым заметным из них был Лёха Кручёный.
Кличку он получил не за характер, а за искривлённый после старой травмы мизинец на левой руке. Но характер у него тоже был подходящий. Высокий, сухой, с поджарым лицом и тонкой белёсой полосой шрама у виска, он улыбался редко и неприятно. О нём говорили разное: что он сидел в малолетке, что резал кого-то в электричке, что работал на серьёзных людей с рынка. Половина слухов, скорее всего, была враньём, но это ничего не меняло. Его боялись.
Глеб впервые заговорил с ним в начале осени, когда принёс Шаху деньги за проданные с рук сигареты и застал того с ним.
Крученый сидел на перевёрнутом ящике за гаражами, курил и молча смотрел, как Глеб подходит.
– Это кто? - спросил он, не у Шаха, а в воздух.
– Воронцова малой, - ответил Шах. - Нормальный. Шустрый.
– А-а. Сынок того, которого закрыли.
Глеб промолчал.
Крученый прищурился.
– Язык проглотил?
– А что, надо что-то сказать? - спросил Глеб.
Шах резко вскинул голову, будто ожидая удара. Но Крученый только усмехнулся одними губами.
– С характером, значит.
Он потушил сигарету о бетон и поманил Глеба пальцем ближе.
– Слушай сюда, Воронцов. Шустрых до хрена. Болтливых тоже. А нормальных мало. Нормальный - это тот, кого взяли за шкирку, а он молчит. Кого прижали - а он держит удар. Ты такой?
– Не знаю, - честно сказал Глеб.
Крученый хмыкнул.
– Узнаем.
С того дня на него стали смотреть иначе.
Ему начали доверять не только беготню, но и мелкие "рабочие" вещи. Посторожить сумку. Отнести пакет на соседнюю улицу и не спрашивать, что там. Проследить, когда закрывается ларёк на углу. Запомнить, по каким дням приезжает машина с товаром к маленькому магазину у станции.
Каждое новое задание казалось ему шагом наверх. Пусть и маленьким. Главное - наверх.
Дома это было заметно по мелочам. У него появилась новая куртка - не фирменная, но приличная. Мать спросила, откуда.
– Подрабатываю, - ответил он.
– Где?
– На рынке.
Она посмотрела недоверчиво, но куртку отбирать не стала. Ей хотелось верить хоть во что-нибудь хорошее.
Вообще после ареста отца мать стала меньше спрашивать и больше молчать. Она всё так же работала в больнице, брала лишние смены, стирала халаты по ночам, засыпала иногда прямо на стуле у стола. Под глазами у неё залегли постоянные тени, руки стали шершавыми от воды и порошка. Сын рос рядом, грубел, уходил всё дальше в улицу, а она, кажется, понимала это и боялась, но сил бороться уже не имела.
Иногда она всё же пыталась.
Однажды вечером, когда он вернулся позже обычного и от него пахло сигаретным дымом, она остановила его в прихожей.
– Ты куришь?
– Нет.
– Не ври.
– А ты не спрашивай тогда.
Слова вылетели сами, жёстко, с незнакомой ему самому интонацией. Мать отшатнулась так, будто он не сказал, а ударил.
Глеб замер. На секунду ему стало стыдно. Но только на секунду.
– Извини, - буркнул он и пошёл в комнату.
Она не ответила.
Позже, лёжа ночью на диване, он долго смотрел в потолок и злился уже не на неё, а на себя за это внезапное, ненужное извинение. Слабость не помогала.
На улице всё было проще.
———
Первый раз по-настоящему он отличился зимой.
Тот декабрь выдался колючим, с острым ветром, который продувал двор насквозь, и снегом, мгновенно превращавшимся в кашу под ногами. У станции открылся новый киоск с сигаретами и дешёвой косметикой. Держал его Армен, мужик из приезжих, сметливый, улыбчивый, но с характером. Он уже успел понять местные правила и пару раз через знакомых передавал кому надо "за спокойствие". Потом то ли решил, что платит слишком много, то ли нашёл других покровителей, но в какой-то момент деньги перестали приходить.
Крученый собрал своих вечером за гаражами. Был там и Глеб - самый младший.
– Завтра пойдём разговаривать, - сказал Крученый. - Просто разговаривать. Но если человек тупой, будем объяснять.
Шах хмыкнул. Ещё двое переглянулись с нехорошими улыбками. Глеб молчал, но внутри у него всё уже напряглось от предвкушения.
На следующий день они пришли к киоску втроём: Крученый, Шах и Глеб. Специально в час, когда вокруг меньше народу. Небо висело низко, изо рта шёл пар. Армен увидел их из окошка и сразу перестал улыбаться.
– ЗдорОво, хозяин, - сказал Крученый.
– Ну здорОво, - настороженно ответил тот.
– Чего пропал? Мы решили, у тебя беда какая.
– У меня всё нормально.
– Тогда почему забывать начал?
Армен вытер руки о фартук, как будто это была обычная торговая беседа.
– Я никому ничего не должен.
Крученый чуть склонил голову, будто услышал что-то любопытное.
– Правда?
– Правда.
Он сказал это твёрдо, но глаза уже бегали. Глеб видел. Чувствовал. И именно в такие секунды понимал, где начинается власть: не когда человек падает, а когда ещё стоит, но уже знает, что проиграл.
Крученый улыбнулся.
– Значит, так. До вечера подумай ещё раз. А не подумаешь - ночью кто-нибудь споткнётся, и киоск твой сгорит. Бывает же такое.
Армен сжал челюсти.
– Пошёл вон отсюда.
Шах дёрнулся вперёд, но Крученый остановил его взглядом. Потом медленно наклонился к окошку.
– Я бы на твоём месте не борзел.
И тут Армен сделал ошибку. Резко выставил руку и толкнул Крученого в грудь.
Ничего серьёзного. Даже не удар. Но в их мире этого хватало.
Шах сразу полез через прилавок. Армен схватил что-то тяжёлое - металлическую кружку или фонарь. Всё произошло очень быстро. Кто-то матюкнулся. Что-то грохнуло. Глеб стоял секунду, будто прибитый к месту, а потом увидел, как Армен вырывается из киоска и бежит к заднему двору, надеясь уйти через контейнеры.
– Стой! - рявкнул Шах.
Но Армен не остановился.
И тогда Глеб побежал за ним.
Он мчался по узкому проходу между киоском и бетонным забором, скользя по ледяной каше, чувствуя, как стынет лицо. Армен был взрослый, сильнее, шаг у него длиннее, но он бежал в панике и часто оглядывался. У контейнеров поскользнулся. Этого хватило.
Глеб врезался ему в спину всем телом. Оба рухнули в снег, перемешанный с грязью. Армен попытался подняться, выругался и ударил назад локтем. Попал Глебу в скулу. В глазах полыхнуло белым. Но Глеб уже не отпустил. Вцепился в его куртку, повис, рванул вниз. Армен развернулся и замахнулся кулаком по-настоящему.
Удар был тяжёлый. Глеба отбросило к контейнеру. Во рту стало солоно. Он сплюнул кровь и увидел, что Армен снова бежит.
Тогда в нём щёлкнуло то, за что потом и будут его бояться.
Он не испугался боли. Не задумался, что взрослый мужик может покалечить его всерьёз. Он просто поднялся и кинулся снова - молча, яростно, как собака.
На этот раз он ударил снизу, головой в живот. Армен охнул, согнулся. Глеб двумя руками схватил с земли обледенелую деревянную рейку, валявшуюся у контейнеров, и с размаху ударил по ногам.
Армен рухнул на колени.
Подоспевшие Крученый с Шахом добили ситуацию быстро. Несколько ударов. Мат. Скрип снега под ботинками. Потом Армена прижали лицом к контейнеру, а Крученый сказал ему на ухо очень спокойно:
– Теперь точно подумай.
Через час деньги были переданы.
А вечером Крученый, стоя всё там же за гаражами, вдруг протянул Глебу сложенные купюры.
– Это тебе.
Глеб взял. Пятьсот рублей. Таких денег он ещё не держал.
– За что? - спросил он, хотя сам понимал.
Крученый усмехнулся.
– За то, что не зассал. И за то, что когда начал - довёл до конца.
Шах тут же хохотнул:
– Мелкий как молоток. Куда ни врежется - везде до конца.
Крученый покосился на Глеба.
– Молоток… Нет. Молот. Во. Молот ему подходит.
Кличка прилипла сразу.
Сначала в шутку. Потом всерьёз.
Глеб ничего не сказал, но внутри у него разлилось тяжёлое, тёмное удовольствие. Имя давало форму. Делало его не просто ещё одним пацаном со двора.
С этого дня он стал кем-то.
———
Отец вернулся, когда Глебу было четырнадцать.
Не торжественно. Не как в фильмах, где семья бросается на шею. Обычным сырым утром в марте, когда снег уже потемнел и лежал по дворам черными кучами. Мать была на смене. Глеб собирался в школу, когда в дверь позвонили.
Он открыл и сначала не узнал.
На площадке стоял худой, осунувшийся мужчина с дешёвой спортивной сумкой и жёлтым от табака лицом. Только глаза были те же. Николай Воронцов вернулся домой.
– Ну здравствуй, - сказал он.
Глеб молча отступил, пропуская его.
Отец вошёл, оглядел прихожую, будто проверяя, всё ли на месте, поставил сумку и шумно выдохнул.
– Мать где?
– На работе.
– Ясно.
Они стояли друг напротив друга, и между ними не было ничего похожего на родство, кроме одной фамилии и одинаково тёмных глаз.
– Вырос, - сказал Николай наконец.
Глеб пожал плечами.
Отец прошёл на кухню, сел, попросил чаю. Потом закурил у форточки, хотя мать давно запрещала курить дома. Вёл себя так, будто и не пропадал четыре года. Будто не было ни суда, ни пустых вечеров, ни её дополнительных смен, ни уличной жизни сына.
Когда мать пришла, она застыла в прихожей с пакетом продуктов в руке. Смотрела на него долго, молча. Потом только сказала:
– Вернулся.
– Как видишь.
Она не бросилась к нему. Не плакала. Просто прошла на кухню, поставила пакет на стол и начала выкладывать картошку, хлеб, морковь. Руки у неё едва заметно дрожали .
Первую неделю отец держался тихо. Осваивался. Ходил устраиваться на работу. Обещал начать заново. Говорил, что всё понял. Что больше не полезет в дурное. Что теперь будет по-человечески.
Глеб смотрел и не верил ни одному слову.
Он уже слишком хорошо изучил людей вроде своего отца: сначала громкие обещания, потом раздражение, потом мелкая ложь, потом всё по кругу.
Так и вышло.
Работу Николай то находил, то терял. Вскоре снова начал пить. Потом появились какие-то мутные знакомые. Телефонные звонки на кухне шёпотом. Пропажи мелких денег. Ссоры с матерью.
Однажды ночью Глеб проснулся от грохота. Вышел в коридор и увидел, как отец, пьяный, прижал мать к шкафу и шипит ей в лицо:
– Я сказал, дай денег.
– У меня нет.
– Не ври.
Глеб подошёл и без предупреждения врезал отцу в челюсть.
Не сильно - он всё ещё был подростком против взрослого мужика. Но достаточно, чтобы Николай отпустил Татьяну и отшатнулся.
В квартире стало тихо.
Отец медленно повернул голову к сыну. Взгляд его был мутный, но удивлённый.
– Ты охренел? - спросил он.
Глеб стоял напротив, готовый к ответному удару.
– Ещё раз тронешь её - убью.
Мать ахнула:
– Глеб!
Но Николай не ударил. Смотрел долго. Потом усмехнулся криво, вытер губу и сказал:
– А ты, значит, уже совсем взрослый.
Он ушёл на кухню. Через неделю снова исчез на несколько дней. Потом вернулся. Потом опять. Дом окончательно перестал быть местом, где можно было чувствовать опору. Для Глеба это было даже к лучшему - иллюзий не осталось совсем.
Теперь он точно знал: рассчитывать надо только на себя. И на тех, кто рядом на улице, пока им выгодно.
———
К пятнадцати он перестал быть мальчишкой на побегушках.
Крученый начал брать его на "разговоры" всё чаще. Глеб умел в них главное: не суетиться. Он мог стоять молча и смотреть так, что люди начинали нервничать. Если надо было ударить - бил. Если надо было ждать - ждал. Если требовалось добить морально - умел и это.
Один раз Крученый проверил его специально.
Дело было на рынке у станции, где торговал мелкий барыга по имени Юра Сыч. Тот должен был передать деньги за "спокойную работу", но третий раз кормил завтраками. Крученый решил показать пример.
Они нашли Юру вечером, когда тот закрывал контейнер с товаром. Мелкий, юркий, в пуховике с меховым воротником, он сразу начал лепетать:
– Мужики, ну завтра точно, я отвечаю…
Крученый кивнул на Глеба.
– Молот, поговори.
Глеб подошёл.
Юра заметно расслабился. Перед ним стоял не взрослый бандит, а худой подросток с жёстким лицом. Видимо, решил, что обойдётся.
– Слышь, брат, ну ты же понимаешь…
Глеб ударил его без замаха в живот. Точно, коротко. Юра сложился пополам, выдохнув весь воздух. Тогда Глеб взял его за волосы, поднял голову и очень спокойно сказал:
– Завтра утром деньги будут. Или завтра вечером ты будешь контейнер без пальцев закрывать. Понял?
Юра закивал так быстро, что чуть не стукнулся лбом о металл.
Когда они отошли, Крученый посмотрел на Глеба почти с одобрением.
– Нормально. Только не обещай того, чего не сделаешь. Люди это чуют.
– А я бы сделал, - ответил Глеб.
Крученый помолчал, потом усмехнулся.
– Поэтому и нормальный.
———
В школу к тому времени он практически перестал ходить.
Посещал для вида, чтобы мать реже поднимала эту тему. Учителя давно махнули рукой. Классная пыталась однажды поговорить по душам, потом вызывала мать, потом грозила комиссией, но всё было мимо. У Глеба уже была другая школа. С другими уроками. И там он успевал лучше многих.
Самым важным уроком стала не сила.
Силой махали почти все. Сильных было много. Дольше держались те, кто понимал, когда бить, кого бить и что иногда один холодный взгляд страшнее ножа.
Второй урок был ещё важнее: деньги любят тишину. Те, кто много пыжится, быстро оказывается либо под землёй, либо в камере. Настоящие решения принимались без лишнего шума.
Третий урок - верить нельзя никому полностью. Даже своим. Особенно своим.
Этому его научил случай с Шахом.
К тому времени Шах уже завидовал ему открыто. Когда-то старший и полезный, теперь он оставался где-то сбоку, а Глеб шёл вперёд слишком быстро. Сначала это проявлялось в шутках. Потом в колкостях. Потом в одной подставе.
Они должны были встретиться с человеком на железнодорожных складах - забрать товар, который "случайно" уехал не туда. Ничего сверхопасного. Но когда Глеб пришёл в условленное место, там его ждали не свои, а трое пьяных грузчиков с арматурой. Кто-то слил, что он будет один.
Били жёстко. Один удар пришёлся по плечу, второй - по спине. Глеб успел увернуться от арматуры у головы, схватил с земли кусок кирпича и раскроил одному нос. Второму выбил коленом сустав так, что тот заорал. Потом ушёл через рельсы, едва не попав под тепловоз.
Вечером он пришёл к Шаху сам.
Тот стоял у подъезда, пил пиво с двумя знакомыми. Увидев Глеба с разбитой скулой и разорванной курткой, усмехнулся слишком быстро. И всё стало ясно.
– Ты чего такой? - спросил Шах.
Глеб подошёл вплотную.
– Это ты сдал?
– Ты чё несёшь?
Глеб врезал ему так, что тот отлетел на капот припаркованной машины. Двое рядом дёрнулись, но остановились: по лицу Глеба было видно - лучше не лезть.
Шах поднялся, матерясь, кинулся в ответ. Драка вышла короткой и страшной. Глеб бил, чтобы сломать Шаха. Локтем, лбом, коленом. Когда Шах упал, он не остановился сразу. Успел дважды ударить его в лицо уже на земле, пока один из тех двоих не крикнул:
– Хватит, убьёшь!
Глеб остановился. Дышал тяжело. Костяшки на руках были в крови - своей и чужой.
Он наклонился к распухшему лицу Шаха и сказал:
– Ещё раз продашь меня - закопаю.
Потом ушёл.
На следующий день весь двор уже знал, что Шаха "разобрал" Молот. После этого даже старшие стали разговаривать с Глебом осторожнее. Он больше не был просто перспективным пацаном. Он становился человеком, с которым лучше не играть в нечестные игры.
———
Весной Крученого взяли за оружие и старый эпизод, который, как он сам думал, давно похоронили. Забрали быстро, показательно, прямо у автомойки. Район неделю гудел. Одни радовались. Другие нервничали. Третьи сразу начали делить, кому что теперь отойдёт.
Для таких мест это был обычный закон естественного выживания: как только падает сильный, вокруг него начинается кормёжка.
Глебу тогда было шестнадцать.
Он стоял вечером за гаражами с Шуриком Бесом, Пашкой Рваным и ещё двумя ребятами, с которыми последние месяцы всё чаще делал дела. Все курили, обсуждали, кому теперь отойдут киоски у станции, кто станет собирать с рынка, к кому примкнуть.
– Надо к Зорину идти, - говорил Рваный. - У него сейчас сила.
– Зорин нас сожрёт, - отрезал Бес. - Мы для него мелочь.
– А что ты предлагаешь?
Бес пожал плечами и глянул на Глеба.
– Пусть Молот решает.
Повисла пауза.
Глеб медленно выдохнул дым в холодный воздух. Он не ожидал, что это скажут вслух так рано. Но почувствовал внутри почти физически: момент пришёл.
Если сейчас струсить - останешься под кем-то навсегда.
Если шагнуть - назад дороги уже не будет.
– Никуда мы не пойдём, - сказал он.
– В смысле? - нахмурился Рваный.
– В прямом. Это наш район. Наши точки. Наши люди. Чего мы кому-то должны отдать?
– А если к нам придут?
Глеб посмотрел на него так, что тот осёкся.
– Пусть приходят.
Бес усмехнулся первым.
– Я с ним.
Остальные переглянулись. Решение уже висело в воздухе, и каждый понимал: либо сейчас они становятся своей стаей, либо разбредаются по чужим углам.
Рваный сплюнул.
– Ладно. Погнали.
Так у Глеба появилась своя первая маленькая команда. Несколько молодых, злых, голодных парней, которым нужен был тот, за кем можно пойти. И они выбрали его.
Потому что он не суетился.
Потому что не болтал лишнего.
Потому что если начинал - доводил до конца.
Потому что в его возрасте у него уже было то, чего не хватало многим взрослым: внутренняя готовность идти до победы.
В тот вечер, расходясь по дворам, он поднял ворот куртки, сунул руки в карманы и вдруг очень ясно ощутил, что детство осталось где-то далеко позади, за той кухней, школьными драками и материнскими слезами.
Теперь всё было серьёзно.
Теперь он уже не просто выживал.
Он начинал забирать своё.
Следующая глава: