— Это правда, что ты собак сюда со всей округи тащить будешь? — тревожно спрашивали соседи. — Нам-то как тут жить? Болезни же пойдут!
— У меня внук маленький! — возмущалась соседка Мария Степановна. — Это что, лай под окнами, грязь, собаки бродячие? А если кого покусают?
Люся терпеливо объясняла каждому, успокаивала, старалась разъяснить, что все будет аккуратно и безопасно. Но ее слова тонули в чужих страхах и уже сложившемся мнении. И через неделю случилось то, что Антонина позже назвала «инцидентом».
Во дворе у Люси жили две собаки — рыжая Злата и черно-белый Бублик, которого она недавно подобрала. Пес был крупный, с внушительным, даже суровым видом, но на деле добродушный и спокойный. Он еще не успел привыкнуть к новому дому. И однажды, пока Люся и Алексей были на работе, калитка оказалась приоткрыта… и Бублик исчез.
Мария Степановна позвонила Люсе прямо на работу. Голос у нее был взвинченный, почти истеричный.
— Твоя псина моего Сашку напугала! — закричала она в трубку. — Напала на него! Ребенок орал на всю улицу!
— Бублик? Но как? Он не мог… Он же спокойный… — растерялась Люся, не веря услышанному.
— А я тебе говорила! — не унималась соседка. — Псарня твоя открыться не успела, а уже кошмар начался!
В ее словах звучали не просто эмоции, а готовая решимость идти до конца: полиция, администрация, суд — все было произнесено в одном потоке, без пауз и сомнений.
Люся, не дослушав до конца, тут же отпросилась с работы и бегом помчалась домой. Почти одновременно с ней приехал Алексей. Они начали искать Бублика, не понимая, как спокойный пес мог оказаться на улице и тем более — напасть на ребенка.
Но у ворот уже собирались соседи. Разговор быстро перешел в крик: требования, обвинения, возмущение. Люсе говорили, что так дальше продолжаться не может, что собак нужно убрать, что это опасно для всех. И тогда выяснилось, что уже написано коллективное обращение. Пока еще неофициальное, но вполне подготовленное. Люся об этом ничего не знала. Сделано это было, как позже оказалось, не без участия Антонины — а формулировки аккуратно выверила Марина, придав им нужную юридическую строгость и вес.
Вечером к Люсе приехали родственники в полном составе.
— Люся, мы тебя предупреждали, — произнесла она с тяжелым вздохом. — Вот, пожалуйста, и результат. Какой позор…
Виктор, как обычно, держался чуть в стороне, неловко переминаясь с ноги на ногу и предпочитая не вмешиваться. Его роль в подобных сценах давно сводилась к молчаливому присутствию.
Марина, наоборот, сразу включилась — быстро, четко, почти по-деловому начала говорить о возможных юридических последствиях, ссылках на нормы и ответственность. Денис пытался разбавить напряжение шутками, которые в такой обстановке звучали скорее неуместно, чем смешно.
Люся стояла растерянная, явно не понимая, как все так быстро превратилось в катастрофу. И вдруг Алексей, до этого молча наблюдавший за происходящим, спокойно спросил:
— А вообще интересно… кто открыл калитку? Мы ведь перед уходом ее точно закрыли.
На секунду повисла тишина. Антонина резко вскинула подбородок.
— Это ты на нас намекаешь? — голос у нее стал холодным. Щеки чуть заметно порозовели. — Посмотрите-ка, уже хозяином тут себя почувствовал…
— Хам! — тут же подхватила Галя. — Люся, ты видишь, как он разговаривает?
Леонид вдруг посмотрел на жену и вспомнил свою мать. Ему лет шесть. Он сидит высоко на яблоне, вцепившись в ствол, потому что вниз спуститься страшно. Не рассчитал, залез слишком высоко. И маму звать боится — точно наругает, скажет, что сам виноват. Так и сидит, застряв между веток и собственным страхом. А потом — маленькая Люся, года три, не больше. Она бегает вокруг дерева, что-то лепечет, пытается помочь по-своему, по-детски, а потом все-таки зовет маму. И та приходит, снимает его с дерева, а Люся тут же начинает просить: «Не ругай Леню, пожалуйста, не ругай!». И голос матери тогда звучал мягко, с улыбкой: «Смотри, какая защитница. За брата горой! Вот и ты, Леня, всегда тоже так поступай».
Это воспоминание оборвалось, сменившись другим.
Декабрь, несколько лет назад. Леонид валялся пьяный возле Люсиного дома. Дело было спустя месяц после смерти отца. Мать к тому времени тоже умерла. Батя ушел вслед за ней. В доме жила тогда только Люся. А он… он почему-то забыл, что родителей уже нет. Ему казалось, что они там, внутри, и он пришел просить прощения. Он тогда лежал у ворот, пьяный, замерзающий, без шапки, в тонкой куртке. Мороз пробирал до костей, и он уже не мог встать. И если бы не Люся — так и замерз бы.
Он помнил, как она вытащила его — маленькая, хрупкая, тащила его на себе, пока он матерился и рыдал. А утром очнулся на диване. Рядом стоял термос с чаем, аспирин, тазик. И записка: «Я на работе. Одежду постирала, сохнет». Ни одного слова о том, как он выглядит или что с ним происходит. Галя наорала бы, Антонина отчитывала бы неделю. А Люся ни слова в упрек не сказала. И это было не один раз. И не два. Люся никогда его не осуждала. Никогда не выставляла счетов. Просто принимала таким, какой он есть.
Леонид резко выдохнул, будто ему стало трудно дышать.
— Черт вас всех побери… — глухо сказал он и, не глядя ни на кого, развернулся и вышел из дома.
Галя и Денис растерялись. Виктор проводил его взглядом, словно тоже хотел подняться и уйти, но тут же заметил взгляд жены и остался на месте.
А дома Антонина ходила по комнате из угла в угол, словно не могла остановиться.
— Главное сейчас — не дать ей выйти за него, — говорила она мужу. — Нужно действовать быстро. Она сейчас растеряна, соседи на взводе, а этот уголовник…
— Тоня, а может, оставить Люсю в покое? — осторожно спросил Виктор. — Она же взрослый человек. Это ее жизнь.
Антонина резко остановилась.
— А может, ты помолчишь, когда тебя не спрашивают?
Виктор тут же сник и снова замолчал, как привык делать уже много лет.
* * *
На следующий день Леонид вернулся с работы и застал дома помимо жены сестру и племянницу. На столе были разложены бумаги, папки, какие-то распечатки.
— Если удастся добиться хотя бы ограниченной дееспособности, — ровно говорила Антонина, — дом уже никуда не уйдет. А с этим зэком потом разберемся. У меня есть связи.
— Мама, аккуратнее с формулировками, — тихо заметила Марина, не отрываясь от бумаг.
— Да брось, — отмахнулась Антонина. — Кто нас вообще слышит?
В этот момент все три женщины одновременно посмотрели на Леонида, вошедшего в комнату.
— Налакался уже? — с привычным презрением спросила Галя.
— Нет еще, — коротко ответил он.
Он сам не понял, откуда взялось это спокойствие. Только вдруг стало ясно и неприятно: смотреть на жену ему тяжело. На ту самую женщину, с которой он прожил столько лет и которую, как ему теперь казалось, он никогда по-настоящему не знал. Не говоря больше ни слова, он развернулся и пошел к выходу.
— Ты куда это? — резко крикнула Галя ему вслед, но Леонид даже не обернулся.
Дверь за ним хлопнула. В комнате повисла пауза.
— Вот так и живем, Тонечка, — тяжело вздохнула Галя, словно подводя итог всему происходящему.
***
На следующий день Антонина снова собрала семейный совет. На этот раз встреча проходила уже в доме Люси.
Когда она открыла дверь, на пороге стояла бледная хозяйка — еще более худая, чем обычно.
— Этого нет? — сразу спросила Галя, заглядывая через плечо.
— Алеша на работе, — спокойно ответила Люся.
Все расселись вокруг стола, и Антонина, как обычно, взяла инициативу в свои руки.
— Люся, никто тебе зла не желает, — начала она. — Но ты же сама видишь, сколько всего навалилось. Конфликт с соседями, эти… сомнительные решения. Мы с Мариночкой подготовили документ.
Марина тут же аккуратно пододвинула папку.
— Тетя Люся, это доверенность на представление ваших интересов, — пояснила она деловым тоном. — На имя мамы. Вы же ей доверяете?
Люся чуть растерянно кивнула. Казалось, она была готова на все, лишь бы никого не обидеть.
— Вот и хорошо, — мягко, но настойчиво продолжила Марина. — Мама поможет вам с документами, защитит ваши интересы юридически, пока ситуация не стала совсем опасной.
— А для кого опасной? — тихо спросила Люся.
— Для тебя, конечно! — резко ответила Антонина. — Подписывай, потом сама спасибо скажешь.
Люся посмотрела на ручку, лежащую рядом с бумагами. В голове у нее мелькнуло простое желание — сделать так, как от нее ждут. Чтобы Тонечка перестала сердиться, чтобы Галя не смотрела с укором, чтобы Денис не отпускал колких замечаний, чтобы в семье наконец стало спокойно.
И в этот момент тишину резко разорвал звук рвущейся бумаги. Леонид молча взял доверенность и разорвал ее пополам.
— Ты что творишь, алкаш?! — тут же вскочила Антонина.
Лицо у Леонида было серым, глаза покраснели, но он был абсолютно трезв.
— Я, может, и алкаш, — сказал он тихо. — Но я не позволю Люсю обижать.
— Ленька, ты с ума сошел?! — взвилась Галя. — Ты что несешь вообще?
— Это кто ее обижает? — вмешался Денис, хмурясь.
Леонид медленно перевел на него взгляд.
— Не лезь, — коротко сказал он.
— Леня, ты вообще о чем сейчас? — резко повысила голос Антонина. — Мы же семья. Родные люди.
— Родные люди… — Леонид горько усмехнулся. — Какие мы родные люди, Тоня? Ты меня никогда за человека не принимала. И Витьку своего туда же — ты его как школьника дрессируешь. Родные люди, говоришь? А сами сидим и ждем, когда Люся подпишет бумажку, чтобы обобрать ее, а денежки поделить?
— Не смей! — вскинулась Антонина.
— А я посмею, — отрезал он. — Пока мать болела, пока отец… — он на секунду осекся, сглотнул. — Кто с ними был, а? Ты со своими советами по телефону? Или, может, я? А может, Галька или Марина твоя? Люся с ними была. Она их тянула. Она за ними ухаживала, ночами сидела. Кормила, мыла, лечила. А теперь что? Теперь ей слишком жирно стало? Теперь мы решили, что можно ее аккуратно подвинуть — то в психушку, то доверенность подсунуть, то мужика ее убрать, чтобы не мешал?
— Ты вообще не понимаешь, что несешь! — вспыхнула Антонина. — Ну порвал документ — и что? Завтра новый напечатаем.
— А я и второй порву, и третий, — тихо сказал Леонид. — Я не дам сестру обижать. Меня мать об этом просила.
— Мать тебя о многом просила, — язвительно бросила Галя. — Например, чтоб ты пить бросил.
Леонид медленно повернул голову к жене. Взгляд у него был тяжелый, уставший. Он ничего не ответил.
Антонина уже открыла рот, чтобы продолжить спор, но Виктор вдруг впервые за все время крепко взял ее за руку.
— Хватит, Тоня, — тихо, но твердо сказал он. — Уймись.
Она резко повернулась к нему, не веря своим ушам.
— Что?..
— Хватит, — повторил Виктор. — Леня прав. Пойдем. Ты сейчас встанешь и уйдешь отсюда.
И впервые за долгие годы Антонина не нашла, что ответить.
* * *
Люся и Алексей расписались спустя три месяца. На регистрацию пришел только Леонид. Просто постоял рядом, поздравил, как смог, и ушел с ощущением, что впервые за долгое время делает что-то правильное. Антонина на торжество не приехала, и после того дня они не общались. Виктор, правда, позвонил молодоженам, поздравил.
Леонид и Галя вскоре разошлись. Он собрал вещи и ушел. Поселился у Люси — в старом родительском доме, в боковой пристройке, где когда-то хранили садовый инвентарь. Пить он бросил. С работы ушел. Вместе с Люсей и Алексеем они занялись тем самым приютом для животных, вокруг которого когда-то разгорелся скандал. Со временем шум стих: соседи успокоились, поняли, что никакой угрозы нет, что страхи были преувеличены.
Люся училась новым вещам — ездить по инстанциям, оформлять документы, разговаривать с чиновниками, не теряясь и не краснея. Постепенно она привыкла и к тому, что ее называют Людмилой Васильевной — и уже не смущалась, а принимала это спокойно.
Однажды вечером Леонид спросил сестру:
— Как думаешь, родители бы как на приют посмотрели? Одобрили бы?
Люся задумалась ненадолго, всего на несколько секунд.
— Папа бы только улыбнулся, — сказала она тихо. — Он собак любил. У нас же всегда они были… помнишь? А мама, может, сначала бы испугалась, не поняла бы. А потом все равно стала бы помогать, ухаживать за ними.
Она повернулась к нему:
— А ты как думаешь?
Леонид пожал плечами, глядя куда-то в сторону сада.
— Похоже на правду, — ответил он.
Они замолчали. Долго сидели рядом, не испытывая неловкости — впервые за много лет. И каждый из них вдруг понял, что, несмотря на все прожитое, они снова оказались близки. Жизнь сделала странный, извилистый поворот и, проведя их через все ошибки и потери, вернула их туда, где, возможно, и должно быть их место. А главное — теперь они по-настоящему вместе. Брат и сестра. Родные люди.
Автор: Белла Ас
---
Оля вьёт гнездо
Оля боялась маму. Ей казалось, что родители больше любят старшую сестренку Настю, фото которой стояло на телевизоре. С карточки смотрела черноглазая девочка в платье с кружевным воротничком. Около портрета лежали дефицитные шоколадные конфеты, пупсики, и еще куча самых лучших на свете мелочей. Брать их строго воспрещалось. Однажды Оля свистнула пару конфет и поиграла с удивительными, мягкими пупсиками. Она никогда не ела таких замечательных конфет и никогда не играла с такими пупсами. Для Оли тоже покупали конфеты, но те были с белой начинкой, хоть и шоколадные сверху, а Олины пупсы – пластмассовые и некрасивые.
Если бы Оля спрятала фантики куда подальше – ничего бы не случилось. Настя, девочка с фотографии, не наябедничала. Но фантики мама сразу заметила.
- Ты воруешь у Насти конфеты? Как тебе не стыдно, гадина ты такая! – кричала и кричала мама.
Она хлестала Олю по щекам, лупила ремнем, и глаза ее под линзами очков казались ужасно большими. В этих глазах не было ни злости, ни ярости, однако руки мамы и слова ее были злыми, каменными, тяжелыми.
Потом Олю не выпускали из комнату неделю. Пожаловаться некому – ни бабушки, ни дедушки у Оли не было. Даже папа не хотел ее защитить. Папа вел себя так, будто Оля стеклянная – просто не замечал. За всю жизнь он с ней перебросился, наверное, только парой фраз. Оля искренне считала, что это нормально: все папы заняты важными делами. Детей воспитывают мамы. И не обижалась. Пока не пошла в первый класс, где увидела, как много девочек из ее класса пришли на день знаний не только с мамами и бабушками, но и с папами.
Папы держали девочек и мальчиков за руку, и нежно с ними беседовали. Оле это показалось странным и даже ненормальным – разве так бывает? Может быть, Олю просто не любят? Ведь Олин папа не был глухонемым – он нежно разговаривал с черноглазой Настей с портрета, дарил ей сладости и фрукты, и не позволял приближаться к телевизору даже на метр.
Девочка Настя не сразу стала жить в портрете, три года назад она была вполне живой девочкой, и тоже пошла в первый класс. Однажды, по дороге из школы, она переходила дорогу, не посмотрела по сторонам и была сбита грузовиком. Потому и переселилась в этот проклятый портрет. Оля ее не помнит. Наверное, маленькая была.
Она вообще плохо помнила то время. Иногда ей снились странные, пугающие сны. Будто Олю обнимает и целует мама, но НЕ ЭТА. Другая. Но почему-то Оля была уверена, что ЭТА – ее настоящая мама. С ней спокойно. Хотя Оля не видела лица настоящей матери, но знала – она красивая, красивее всех.
Снилось, как они стояли на крыше. Небо возвышалось над ними фиолетовым куполом с багровыми ободками вечерней зари. Мамины волосы развевал легкий ветер. Она ничего не говорила, крепко сжимая Олину ладошку в своей руке. Мир вокруг был сказочно прекрасен, и видно было, как где-то вдалеке, за городом, зеркальной ленточкой поблескивала река, а солнце, красное и раскаленное, как спиральки домашнего электрического обогревателя, погружалось за край огромной земли…
Странные сны, странные. После них Оля горько плакала. Но спросить у мамы, что это такое, Оля не могла решиться.
То, что она – чужая девочка, Оля узнала совершенно случайно. . .
. . . дочитать >>