Лес возле Кривозубово начинался не сразу. Сначала шла полоса кустов: колючие заросли шиповника и бузины, цепляющиеся за одежду, с гроздьями тёмных ягод, похожими на застывшие капли крови. Потом росли редкие берёзки, тонкие, белоствольные, с поникшими ветвями, будто уставшие от соседства с тёмной чащей. Дальше ёлки, всё гуще и мрачнее, их лапы опускались почти до земли, создавая сумрачные своды. А потом уже такая чаща, что даже солнечный луч, если туда попадал, выходил обратно задумчивым и с лёгкой депрессией, поблёкший, рассеянный, будто утративший часть своей силы. Воздух здесь был густым, пропитанным запахом хвои, прелой листвы и влажной земли. Под ногами пружинил мох, а между деревьями висели клочья паутины, блестевшие от утренней росы.
Деревенские в лес ходили, но не любили. Потому что лес был живой. Не в смысле «там звери», а в смысле «там кто‑то есть». И этот кто‑то мог сделать так, что человек выйдет из него… но через три дня и в соседнюю деревню. Бывало, что мужики за грибами отправятся, а вернутся через неделю, грязные, голодные, и рассказывают, что всё это время по кругу ходили: тропа сама собой поворачивала, деревья меняли места, а голоса друзей звучали то впереди, то сзади, хотя никто не отвечал. Старухи шептали, что это леший забавляется: то дорогу покажет, то спрячет, то напугает треском сучьев за спиной. Один раз дед Прохор поклялся, что видел, как пень подмигнул ему, а куст махнул веткой, будто приглашая вглубь чащи. После этого он в лес ни ногой.
Маруся знала лес, ходила по нему уверенно, легко переступая через корни, замечая едва заметные приметы: мох на северной стороне деревьев, тропы зверей, места, где земля чуть мягче, выдавая скрытые ямы. Она знала, какие травы растут у опушки, какие в глубине, где можно найти чистую воду, а где лучше не задерживаться до темноты. Дарёнка знала лес хуже, но зато умела притворяться, что знает: шла смело, будто всё ей знакомо, иногда спотыкалась, но тут же выпрямлялась с беззаботной улыбкой, делала вид, что так и было задумано. Барсофий лес не любил вовсе, фыркал, топорщил усы и отказывался заходить дальше опушки.
— Там сырость, — говорил он, отряхивая лапы, будто уже успел вляпаться в грязь. — Там мошкара. Там морально тяжело. И никто не кормит.
*****
Вечером, когда в избе уже потемнело, а печка стала единственным источником тепла, дверь сама собой приоткрылась. Без стука. Без скрипа. Только лёгкий сквозняк пробежал по полу, шевеля солому, и пламя в печи дрогнуло, отбрасывая причудливые тени на бревенчатые стены.
И в проём вошёл мужчина. Высокий, косматый, с бородой, будто её плели из мха, тёмные пряди с проблесками седины, спутанные, с застрявшими в них сухими травинками. На голове у него был огромный лист лопуха вместо шапки, чуть ли не в аршин шириной, с рваными краями. На плечах висела старая еловая ветка, как плащ, иголки на ней уже пожелтели и местами осыпались. Штаны на нём были сотканные из крапивы, грубые, неровные, с торчащими ниточками, а на ногах лапти, сплетённые из лыка, потрёпанные, с прилипшими комочками земли и хвоинками.
Он пах лесом, мокрой землёй и… с.а.м.о.г.о.н.о.м. Запах был резким, терпким, с нотками дыма и брожения, он сразу заполнил избу, перебивая привычный аромат сушёных трав и печного тепла.
Дарёнка прищурилась, чуть наклонила голову, разглядывая гостя с любопытством и лёгким недоумением.
— Ой. Это кто к нам приплёлся?
Маруся спокойно подняла взгляд от прялки, которую держала в руках. Её лицо оставалось невозмутимым, только в глазах мелькнуло узнавание.
— Леший.
Барсофий лениво, не поднимая головы с тёплого места у печи, сказал:
— Наконец‑то нормальный гость. Не то что эти люди.
Леший подошёл к столу, сел так, будто всегда тут сидел, и вздохнул. Его взгляд медленно скользнул по избе, задержался на пучках трав, свисающих с потолка, на глиняных горшках у стены, на мерцающем пламени свечи. Потом он пристально посмотрел на Марусю, оценивающе, будто проверял, не изменилась ли она за время его отсутствия. Перевёл взгляд на Дарёнку, в его глазах мелькнула искорка веселья, словно он уже знал, что она начнёт его дразнить. Наконец, глянул на Барсофия, кот ответил ему равнодушным прищуром, и леший чуть заметно усмехнулся.
— Ведьмы… — сказал он тяжело, как будто слово «ведьмы» было одновременно приветствием и обвинением.
Дарёнка широко и лукаво улыбнулась, от чего на её румяных щеках появились ямочки:
— Здравствуй, Громыхало.
Леший поморщился, провёл рукой по бороде, будто пытаясь собраться с мыслями:
— Не зови меня так. Это кличка позорная.
— А почему позорная? — искренне удивилась Дарёнка, наклоняясь вперёд и опираясь локтями на стол.
Леший поднял палец, строго посмотрел на неё, но в глазах уже плясали смешинки.
— Потому что я один раз громыхнул.
Маруся усмехнулась, слегка покачала головой, будто вспоминая что‑то давнее.
— Прям таки один?
Леший сердито посмотрел на неё, вздохнул и признался:
— Ну… три. Но это не значит, что меня надо так называть всю вечность.
Дарёнка достала старую кружку с трещиной на боку, и налила в неё воды из кувшина, который стоял на столе. Звук льющейся воды прозвучал в тишине особенно отчётливо.
— Чего пришёл?
Леший посмотрел на кружку так, будто его оскорбили. Его брови сошлись на переносице, а губы поджались.
— Я не по воду пришёл. Я по человеческое.
— По человеческое? — переспросила Дарёнка, слегка наклонив голову и приподняв одну бровь.
— По самогон! — сказал леший с отчаянием, и его плечи опустились, будто он долго сдерживался, прежде чем это произнести.
Барсофий вздохнул, потянулся, выгнул спину дугой и пробормотал:
— Все беды мира от того, что нечисть пьёт человеческое.
Маруся достала из шкафа ьольшую бутыль из тёмного стекла, покрытую пылью, будто её прятали подальше от чужих глаз. Внутри плескалась янтарная жидкость, а на дне, свернувшись кольцом, плавала змея с тусклыми чешуйками, но всё равно пугающая.
— На.
Леший схватил бутыль так, будто это была последняя радость в жизни, отпил и сразу ожил. Его глаза расширились, на лице появилась блаженная улыбка, а плечи расправились. В глазах у него появилось выражение философа, который сейчас расскажет правду о мире. Он шумно выдохнул, вытер усы и произнёс:
— Ох… Вот теперь можно и поговорить. Деревня ваша… — сказал он, глядя в стену, куда-то сквозь брёвна избы, будто видел за ними всю округу. Его голос звучал глухо и тяжело, а пальцы непроизвольно сжимались и разжимались на краю стола. — Совсем оборзела.
Дарёнка уселась напротив, поджала под себя ногу и оперлась локтём о стол, подперев подбородок кулаком. Её глаза блестели любопытством, а прядь волос, выбившаяся из косы, упала на лицо, девушка машинально заправила её за ухо.
— А что они сделали? Снова пошли грибы собирать?
Леший не сильно стукнул кулаком по столу, но так, что кружка на столе подпрыгнула, а свеча в медном подсвечнике дрогнула, отбрасывая на стены неровные тени.
— Не просто пошли! Они ведут себя, как будто лес — это их огород! Ходят, топчут мох, ломают ветки, орут, как будто медведя вызывают на свадьбу. Один вчера… — леший выпучил глаза, его борода зашевелилась, будто живая. — Один вчера сел на пень и сказал: «О, хорошее место, посижу, покурю».
Маруся прищурилась, слегка наклонила голову, её пальцы машинально перебирали стебель сухой травы, который она держала в руках.
— И?
Леший наклонился ближе и прошептал, как страшную тайну, понизив голос почти до шёпота, от которого по спине пробежал холодок:
— Это был МОЙ пень.
Дарёнка ахнула, распахнула глаза во всю ширь, прижала ладони к щекам и чуть не опрокинулась назад вместе со стулом.
— Да что ты говоришь! Без разрешения?
— Без! — леший всплеснул руками, и с его бороды осыпались мелкие веточки. — Я его двадцать лет шлифовал, чтобы сидеть удобно было! А этот… этот мужик ещё и харкнул!
Барсофий зашипел, выгнул спину, словно готовясь к прыжку, и недовольно потряс головой.
— Люди не умеют уважать чужую недвижимость.
Леший снова отпил из бутыля, шумно выдохнул и провёл рукавом по усам:
— А ещё они перестали бояться. Раньше боялись. Раньше, как темнеет, сидят дома. А теперь! Теперь они с фонарями ходят. Говорят: «Мы цивилизованные». Да какая цивилизация, если один вчера мне в лесу крикнул: «Эй, дед, ты чего тут стоишь?»!
Дарёнка прыснула в кулак, её плечи затряслись от сдерживаемого смеха, а глаза заблестели ещё ярче:
— Дед.
Леший побагровел от обиды, его брови сошлись на переносице, а пальцы вцепились в край стола:
— Я не дед. Я… лесной дух!
Маруся кивнула, спокойно посмотрела на лешего и слегка улыбнулась уголком рта:
— Понимаем. Тебе нужно, чтобы они вспомнили что такое страх.
Леший кивнул так резко, что с его головы упала ветка, глухо стукнув по полу.
— Надо наказать. Но так, чтобы не у.б.и.в.а.т.ь. Я не зверь. Я… воспитатель.
Дарёнка хитро улыбнулась, пододвинулась ближе к столу, облокотилась на него и сцепила пальцы в замок. В её глазах плясали озорные искорки, а губы чуть подрагивали от сдерживаемой улыбки. Маруся тоже заинтересованно наклонилась вперёд, положила подбородок на ладонь и внимательно посмотрела на лешего. Барсофий, запрыгнув на стол, вытянулся во весь рост и уставился на гостя своими жёлтыми глазами, шевеля усами.
— Воспитать? Ну это мы любим.
Маруся откинулась назад, слегка покачала головой и скрестила руки на груди.
— Что предлагаешь?
Леший почесал бороду, задумчиво посмотрел в окно, где уже светила луна, потом снова перевёл взгляд на ведьм.
— Хочу, чтобы они заблудились. Чтобы ходили кругами. Чтобы у них корзины с грибами исчезали. Чтобы у них… — он задумался, нахмурил брови, пошевелил губами. — Чтобы у них штаны сами сползали!
Барсофий наклонил голову набок, прищурился и фыркнул.
— Это уже перебор.
Дарёнка хлопнула ладонью по столу так, что свеча снова дрогнула, а кружка подпрыгнула.
— План хороший.
Маруся не меняя интонации, но с явным предупреждением в голосе, спокойно сказала:
— Только аккуратно. Не надо, чтобы кто-то умер.
Леший поднял бутыль, торжественно поднял её над головой и произнёс:
— Клянусь корнями.
Дарёнка хихикнула, прикрыла рот рукой и покачала головой.
— Клянусь корнями — звучит как деревенская присяга.
Леший встал, слегка пошатнулся и чуть не снёс лавку, зацепившись за неё краем своего елового «плаща». Он махнул рукой, чтобы удержать равновесие, поправил лист лопуха на голове и пробормотал:
— Завтра утром ваши грибники получат урок. Со штанами помогите, остальное-то я сам…
Он направился к двери, шагая чуть нетвёрдо, но всё ещё с видом хозяина положения. На пороге обернулся, поднял палец и строго произнёс:
— И ещё… если они снова будут мусорить… я им всем в голове тропинку перекрою. Вы им передайте!
Маруся кивнула.
— Хорошо.
Леший ушёл в ночь, растворившись так, будто его и не было. Только лёгкий запах хвои и самогона ещё витал в воздухе, да на полу остались мелкие иголки с его «плаща».
Дарёнка мечтательно вздохнула, откинулась на спинку стула и посмотрела в окно, за которым мерцали звёзды.
— Вот это мужчина. Простой. Лесной. С проблемами.
Барсофий буркнул, лениво потянулся и улёгся прямо на столе, свернувшись клубочком.
— Он пьёт как тракторист.
Маруся усмехнулась, встала, подошла к окну и слегка приоткрыла ставень, впуская свежий ночной воздух.
— Значит, идеально вписывается в деревенскую культуру.
*****
Утром трое мужиков пошли за грибами. Рассвет был росистым и туманным, солнце только-только пробивалось сквозь облака, окрашивая их в бледно-розовый цвет. Воздух был свежим. Мужики шли бодро, в старых ватниках и резиновых сапогах, с плетёными корзинами через плечо. Один насвистывал какую-то мелодию, другой рассказывал анекдот, третий покрикивал на воробьёв, прыгавших по тропинке.
Через два часа они вернулись. Но не в деревню. Они вернулись… к тому же самому дереву, от которого ушли.
Они ругались. Голоса звучали всё громче, смешиваясь с утренними птичьими трелями.
— Да я точно сюда не ходил!
— А я говорю — ходил!
— А кто корзину украл?!
— Да кто украл, если мы вместе?!
Тут один из них посмотрел на ноги, нахмурился и почесал затылок.
— А… это чьи сапоги?
Второй посмотрел, вытаращил глаза и попятился.
— Да не мои.
Третий побледнел, опустил взгляд и схватился за голову.
— А штаны мои где?!
И тут из кустов послышался тихий, пьяный смех, знакомый, хрипловатый, с нотками торжества. Ветви чуть колыхнулись, будто кто-то там прятался и наслаждался зрелищем.
Лес начал воспитывать.
И, скорее всего, обвинят опять в этом ведьм.
Продолжение следует...
Ссылка для поддержки штанов автора)