Дарья Десса. Авторские рассказы
Траектория предательства. Часть 2
– Это ужасно, – мой голос прозвучал хрипло и чуждо, словно принадлежал не мне. Каждое слово царапало горло изнутри, оставляя металлический привкус. – То, что ты говоришь, это просто ужасно, Антон. Как ты мог вообще подумать о таком? Даша моя лучшая подруга, понимаешь? Она мне как сестра! Мы с ней с детского сада, выросли вместе! Да она…
– Я знаю, – перебил он, и в его голосе мне послышалась тоска. – Можешь не продолжать.
– Нет уж, я продолжу! – меня захлестнула волна гнева пополам с ледяной, животной паникой, которая скрутила желудок в тугой узел. – Я тебя не люблю! Слышишь? Не люблю и никогда не рассматривала как кандидата в свои мужчины. Ты был и остаёшься для меня просто другом. Парнем моей подруги. Удобной, привычной фигурой на заднем плане. Я не воспринимала тебя серьёзно в этом плане. Никогда! Ни разу! Как тебе вообще в голову могло прийти?
Каждое моё слово било его, словно звонкая, хлёсткая пощёчина. Я видела, как дёргаются его щека и губы, как вздрагивают ресницы. Он стоял, вжав голову в плечи, и молча, безропотно принимал удар за ударом. Его лицо, обычно такое живое и подвижное, застыло, превратилось в бледную, восковую маску. А глаза потухли. В них больше не было той муки, что плескалась там минуту назад, – только глухая, беспросветная, застарелая тоска, какая бывает у очень уставших, старых людей.
– Я всё понял, – сказал он глухо, и голос его упал почти до шёпота, словно у него не осталось сил даже на звук. – Больше ничего не скажу тебе. Никогда. Всё, проехали. Тема закрыта.
– Нет, не проехали! – я спрыгнула с подоконника, и мои пятки гулко ударили по холодному полу. Нервы были на пределе, натянуты как гитарные струны, готовые лопнуть от любого прикосновения. – Нам лучше забыть этот разговор! Вычеркнуть его из памяти! Сжечь дотла и развеять пепел. А ещё лучше – нам с тобой вообще не видеться! Никогда.
– Оля, – он впервые за весь этот чудовищный, перевернувший всё разговор назвал меня по имени, и от этого тихого, осторожного «Оля» у меня что-то болезненно сжалось внутри. – Давай не будем делать резких движений. Ты нужна ей. Ты её лучшая подруга, якорь, её точка опоры. Если исчезнешь, Дашка сойдёт с ума. Будет метаться, искать причину, винить себя. Я обещаю, клянусь тебе, что никогда больше не подойду с этим. Ни на миллиметр. Останусь просто её парнем. Я забуду. Ты забудешь. Всё будет, как раньше.
– Как раньше уже никогда не будет! – крикнула я, чувствуя, как к горлу подступает тугая, горячая волна слёз, и предательски начинает дрожать подбородок. – Ничего уже не будет как раньше, Антон! Ты всё разрушил! Ты взял наш уютный, понятный, налаженный мир и разбил его вдребезги!
В этот момент в замке входной двери заскрежетал ключ. Звук разрезал тишину, словно пила. Мы оба замерли, как парализованные, – я у окна, он у стола. Время остановилось. Сердце колотилось. Потом дверь распахнулась, и в коридор, подобно яркому, шумному смерчу, влетела Даша.
– Сюрприз! – заорали мы хором, потому что механизм, заведённый до этого, сработал автоматически, на рефлексах, на многолетней привычке дарить ей праздник.
Она визжала, прыгала, хлопала в ладоши, обнимала нас обоих, прижимая к себе так крепко, что, казалось, трещали рёбра, а мы улыбались ей, как китайские болванчики. Натянуто, фальшиво, не разжимая губ, боясь, что изнутри вырвется не смех, а истерика. Она не заметила, будучи слишком ослеплена счастьем. Металась по квартире, восхищаясь украшениями, дурацкими колпаками, тортом в виде старинной книги и гирляндами. «Ребята, вы лучшие! – кричала Даша, и голос её звенел, как хрустальный колокольчик. – Это лучший день рождения в моей жизни! Я вас так люблю! Вы у меня самые-самые!»
Я смотрела на неё, на её раскрасневшиеся щёки, на счастливые, сияющие глаза, и моё сердце разрывалось от боли, страха и какого-то нового, гадкого, липкого чувства вины, которое просачивалось в каждую клетку. Я смотрела на Антона. Он ловил мой взгляд поверх её головы, и в его покрасневших глазах застыла немая, отчаянная мольба: «Прости. Забудь. Давай просто жить дальше. Пожалуйста».
Вскоре после того дня, как гром среди ясного неба, без предупреждения и пощады, грянула новость. Антон сделал Даше предложение. Красиво, при свечах, на том самом мосту, где они впервые поцеловались. Она влетела ко мне в квартиру ураганом, размахивая рукой с кольцом на пальце – тонкий ободок с крошечным бриллиантом, который ловил свет и рассыпал по стенам радужные искры.
Подруга прыгала до потолка, её счастью не было предела, оно выплёскивалось через край, затопляя всё вокруг. Она плакала, смеялась, звонила маме, выкладывала фото в соцсети, строила планы. Мир завертелся в вихре свадебных хлопот, фасонов платьев, образцов приглашений, списков гостей, бесконечных обсуждений цвета салфеток и высоты торта. А я стояла в самом центре этого радостного, сверкающего урагана, как в глазу бури, и чувствовала, что медленно, неотвратимо схожу с ума. Потому что в душе после того разговора на кухне, после его признания и моего отречения, перемкнуло.
***
Это было похоже на наваждение, на одержимость. Словно кто-то невидимый, жестокий и насмешливый, щёлкнул тумблером в моей голове, и картинка, которую я видела годами, привычная и понятная, сменилась на другую – яркую, резкую, невыносимо детальную. Тот разговор на кухне, его сбивчивый шёпот, полный неприкрытой тоски взгляд – всё это запустило во мне цепную реакцию, остановить которую я была не в силах.
Смотрела на Антона и впервые за пять лет видела его. Настоящего.
Раньше он был для меня просто другом, товарищем, «своим парнем». Функцией. Удобной, предсказуемой переменной. Человеком, который занимает строго определённое, отведённое ему место в моей системе координат – парня лучшей подруги. Но теперь я увидела в нём мужчину. Живого, интересного, желанного.
Это видение обрушилось на меня всей своей невыносимой, свинцовой тяжестью. Я стала замечать то, мимо чего взгляд бездумно скользил годами. Как двигается? Плавно, уверенно, но без показной развязности, с какой-то спокойной, кошачьей грацией. У него красивые руки – сильные, с длинными, музыкальными пальцами, с чёткими линиями вен и парой едва заметных, белёсых шрамов (в детстве упал с велосипеда, кажется, на щебёнку).
Почему никогда не замечала, какие у него руки? Я начала часто думать о них. Как они держат чашку, перелистывают страницы, поправляют волосы. Он сексуальный. В этом не было сомнений. Когда смеётся – открыто, запрокидывая голову, – у глаз собираются тонкие лучики-морщинки, и от этого его лицо становится невероятно притягательным, тёплым, настоящим. У него низкий, обволакивающий, бархатный голос с едва заметной хрипотцой, и когда он говорит что-то спокойно, медленно, по моей коже бегут мурашки, а в солнечном сплетении что-то сладко ноет.
Я начала судорожно, маниакально анализировать наши прошлые разговоры, перебирая их, как пожелтевшие фотографии в старом альбоме. Вспоминала сотни моментов, которые раньше не имели для меня ровным счётом никакого значения. Как мы спорили до хрипоты о книгах – о Пелевине, о Воннегуте, о новом переводе «Улисса».
Как Антон беззлобно, но метко подкалывал мой маниакальный педантизм и любовь к спискам, а я хохотала над его привычкой разбрасывать везде дурацкие цветные носки. Как он молча приносил мне кофе – ровно такой, как люблю, – когда я ночевала у них, и мы болтали на кухне до рассвета, пока Даша спала, свернувшись калачиком. Он всегда помнил, что я люблю латте с карамельным сиропом и щепоткой корицы.
Антон всегда смеялся над моими шутками, даже над самыми глупыми и плоскими, над которыми не веселился больше никто. Он слушал меня. По-настоящему, не перебивая, не отвлекаясь на телефон, глядя прямо в глаза. И теперь, перебирая эти воспоминания под лупой моего нового, страшного знания, я видела в них не просто дружеское участие, а то самое «что-то», о котором он говорил тогда, на кухне. Тёплый, устойчивый, глубоководный интерес. Неужели это было всегда? Неужели я была такой непроходимо, катастрофически слепой?
И чем больше думала о нём, тем сильнее затягивала эта чёрная, сладкая воронка. Я влюбилась. Жестко, бесповоротно, до дрожи в коленях и ледяных пальцев. Это было не лёгкое увлечение, не мимолётная симпатия, не искра. Это был удар под дых, выбивающий воздух из лёгких, ломающий рёбра.
Я просыпалась с мыслью о нём и засыпала с ней же. Его образ стоял у меня перед внутренним взором постоянным, неотвязным маревом. Помнила его запах – смесь стирального порошка, сандала и чего-то ещё, тёплого, только его; смех и взгляд, брошенный на меня в ту самую, расколовшую мир на «до» и «после» секунду на кухне.
Понимала, что у него ко мне тоже были чувства. Возможно, они и остались, просто он, как и обещал, зацементировал их, глубоко закопал, раздавил катком воли, выбрав ответственность и данное слово. От этого понимания моё собственное чувство становилось только острее, солонее и неизбывно больнее. Это была пытка знанием.
Ситуация превратилась в изощрённую, ежедневную пытку. Свадьба приближалась с неумолимостью скорого поезда. Заявление в ЗАГС было подано. Даша, светясь от радости, позвала меня свидетельницей. Как я могла отказаться? Это же моя Даша. Я помогла ей выбрать платье. Белое, воздушное, невероятно красивое, с облаком фатина и шлейфом. Она стояла в нём посреди свадебного салона, словно сошедшая с небес фея, и от неё исходило такое сияние чистого, незамутнённого счастья, что на неё было почти больно смотреть.
Подруга смотрела на меня с такой любовью, с такой дочерней надеждой на одобрение, что я физически ощущала боль – где-то глубоко в груди, тупую и ноющую. Улыбалась ей в ответ, фальшиво растягивая губы, говорила, что она самая красивая невеста на свете (и это было кристальной, мучительной правдой), а в душе моей скреблись кошки, оставляя кровавые борозды.
Я стала избегать Антона. Маниакально, трусливо, под любыми, самыми нелепыми предлогами. Болею, температура, много работы, горят дедлайны, срочные дела, прорвало трубу. Но полностью исчезнуть не могла. Даша требовала моего обязательного присутствия на всех предсвадебных сборах, репетициях, обсуждениях меню и рассадки гостей.
Каждый раз, когда я видела Антона – боковым зрением, через всю комнату, – меня словно пронзало разрядом тока в десять тысяч вольт. Мы старались не встречаться взглядами. Вели себя, как чужие люди, соблюдающие ледяной политес. Здоровались сухо, обменивались пустыми, дежурными фразами о погоде и тут же расходились в разные углы комнаты, словно нашёптанные кем-то однозарядные магниты.
Я видела, что ему тоже нелегко. Он похудел, скулы заострились, под глазами залегли сизые, нездоровые тени. Даша списывала это на предсвадебный мандраж и нервное переутомление. А я знала истинную причину. И от этого знания хотелось выть на луну, скулить в голос, биться головой о стену.