— Олежек, ну ты чего как не родной-то, а? Брат брату миллион двести зажал — это как вообще называется?
Костя поставил коньяк на стол так, будто пришёл с долгом, а не с просьбой. Прихожая в трёшке на Зелёной — Балашиха, девятый этаж, пятница, девять вечера. Марина в этот момент как раз доставала из микроволновки тарелку для сына.
— Заходи, — сказал Олег. — Раз приехал.
Марина тарелку поставила. Не громко. Просто поставила.
Костя прошёл в кухню по-хозяйски — в куртке, в ботинках по пол прихожей наследил, плечом задел вешалку. Бутылку — на стол, рядом с детской тарелкой с макаронами. Сел. Закинул ногу на ногу.
— Маринк, привет. Слушай, у вас тут чайник или сразу по делу? Я голодный как собака, с клиентом по Калужке катался.
— Привет, Костя, — сказала Марина. — Чайник там, где всегда.
Она забрала тарелку сына и ушла в комнату. Дверь прикрыла. Дёма ужинал перед ноутбуком, мультик про машинки, шесть лет, в гарнитуре. Это хорошо. Костя громкий.
Марина села на край дивана и стала слушать. Слышно было прекрасно — кухня от спальни через стенку, дверь не плотная.
— Олежек, короче, дело такое. Открываю своё. Конкретно своё, не как у Витька прошлый раз. Логистика, контракт уже на подписи, через полгода как с куста, отдам с процентами. Миллион двести. На полгода. Брат, ты ж меня знаешь.
— Знаю, — сказал Олег.
— Ну так чего тогда мнёшься? Я ж не на бабу прошу.
Олег ответил не сразу. Марина это «не сразу» слышала уже двенадцать лет.
— Костя, у нас бокс на носу.
— Олежек, ну ты на железках поднимешься. Тебе там сколько добрать — копейки. А мне сейчас критично, понимаешь, кри-ти-чно. Ты что, для брата миллион пожалеешь?
Марина открыла приложение банка. Один миллион восемьсот двенадцать тысяч четыреста. Два с половиной года. Это её премия за годовой отчёт в марте — сто двадцать, целиком на счёт, ни тысячи на сапоги. Это Олегова работа без выходных всё лето. Бокс на Носовихинском подписан с октября, оборудование заказано. Не хватает четырёхсот.
Не миллиона двести. Четырёхсот.
В кухне коньяк уже открыли. Звон стопок.
— Олежек, ну за встречу хоть. Чего как не родной.
В 2019-м Костя занял шестьсот «на машину, братан, без машины никак, я ж менеджер». Отдавал три года, по двадцать, по тридцать. Последние восемьдесят так и не вернул. Зато на дне рождения у матери в позапрошлом году рассказывал двоюродной тётке, как «Олежке с подключениями помогал, без меня бы он сервис свой не запустил». Олег тогда промолчал.
Марина закрыла приложение.
В субботу в десять утра позвонила свекровь. Олег включил громкую — у него в одной руке была отвёртка, в другой кружка. Марина мыла посуду в двух метрах. Свекровь этого знать не могла, но и не спросила.
— Олежа, сынок, ну ты чего удумал-то? Костик звонил, плачет. Ты ж старший, ты ж в нашей семье опора. Костик в тебя верит, понимаешь? Грех отказывать брату, у нас так не принято. У нас в семье родная кровь — это святое.
— Мам.
— Что мам, что мам? Я тебя одна поднимала, я вам обоим последний кусок. А ты теперь брату миллион пожалел? Совсем берега попутал? Это всё она тебя настропалила, я ж не дура, я ж понимаю!
Марина закрыла кран. Тихо. Свекровь продолжала, не сбавляя.
— Олежа, ты пойми, Костик мается. У него полоса. А вы там в шоколаде, у вас бокс, машина, поездки. Жлобиться-то зачем? Что нажили — поделитесь!
— Мам.
— Я мать! Я знаю, как правильно. И ты не смей при ней меня обсуждать, я ж чувствую, она там стоит и слушает!
Марина продолжала стоять и слушать. Свекровь, кстати, не ошиблась насчёт «стоит и слушает» — но насчёт «настропалила» можно было поспорить. Марина за двенадцать лет настропалила Олега ровно ноль раз. Олег сам.
— Хорошо, мам. Завтра приедем.
Он отключил. Положил телефон. Отвёртку убрал.
— Марин.
— Ясно, — сказала Марина.
— Что ясно?
— Завтра приедем.
Она пошла развешивать бельё. Олег стоял у окна.
Вечером Костя приехал ещё раз. С коньяком — другим, подороже, видимо, для убедительности. С порога:
— Маринк, ну ты не сердись. Я ж брат, я ж не чужой. Олежек, мы ж родные, ну что ты как не родной.
Марина ушла в спальню сразу. Дёма уже спал. Она открыла в приложении выписку. Не для Олега — для себя. Чтобы не забыть, какие цифры реальные, пока в кухне говорят словами.
В воскресенье обед у свекрови. Хрущёвка в Реутове, второй этаж, кухня пять с половиной метров. На столе борщ, селёдка под шубой, на отдельном блюдце — палка сырокопчёной колбасы в нарядной плёнке, нарезана толсто, для Кости. Свекровь в кримпленовой блузке в горох. На пальцах — два массивных золотых кольца, на крашеных в рыжину волосах — седые корни в палец шириной.
— Олежа, садись, — она поставила тарелку перед Олегом первой. Перед Костей — вторую. Перед Мариной — третью, с краешка. — Ешь, ешь. Костику добавки положу, он у нас худой.
Костик у нас весит сто два килограмма. Но Костик у нас худой, уже тридцать пять лет худой.
— Олежа, — свекровь села, сложила руки на животе. — Я с тобой как мать с сыном. Костику надо помочь. Ты ж видишь, он мается. Третий брак, и опять не сложилось, бедный мой Костенька.
Костенька кивнул и пододвинул селёдку.
— Мам, — сказал Олег. — А почему когда у Кости два года назад было восемьсот тысяч от продажи бабушкиной квартиры в Кашире, он не предложил мне в бокс вложиться?
Ложка свекрови остановилась над тарелкой.
— Олежа, ну ты что. То ж Костик. Он же младший. У него по-другому.
— У него по-другому, — повторил Олег.
Марина смотрела в свою тарелку.
— Олег, ну зачем ты сейчас, — Костя положил вилку. — Мама же расстраивается.
— Затем, Костя, что у меня жена, сын и кредит на оборудование. И затем, что восемьдесят тысяч с того раза ты так и не вернул.
— Какие восемьдесят? — Костя посмотрел на мать. — Мам, ты слышала? Он восемьдесят тысяч мне в нос тычет, я ему миллион двести прошу на дело, а он мне восемьдесят. Это вообще как?
— Олежа, — свекровь повысила голос. — Ты что, бухгалтер мне теперь? Ты при чужой женщине брата своего унижаешь?!
— Чужой, — сказала Марина.
Это было первое слово, которое она произнесла за обедом. Произнесла ровно, в тарелку, как будто уточняла рецепт.
— Чужой! — повторила свекровь, уже громче. — А кто? Ты двенадцать лет в семью пришла и до сих пор не своя. Сидишь, считаешь. Думаешь, я не вижу, как ты его настропалила? Поздно тебе детей рожать, второго уже не родишь, всё в работу, всё в работу. Олежа из-за тебя последнего брата теряет!
Поздно. Слово упало в борщ — Марина его услышала отдельно, как камешек.
Она положила ложку на край тарелки. Не бросила. Положила.
— Поздно? — спросила она.
— Я говорю как есть, — свекровь сложила губы. — Я мать. Я имею право.
— Поздно, — повторила Марина уже не вопросом. — Хорошо.
Олег посмотрел на мать. Потом на Костю. Потом на Марину.
— Мам, — сказал он. — Денег я Косте не дам. Ни миллион двести, ни восемьдесят. Бокс открываем в октябре. Поехали, Марин.
— Ты что, встал из-за стола?! — свекровь привстала. — Олежа, ты совсем берега попутал? Я тебя на ноги поднимала! Я тебе последний кусок!
Костя сидел, держал вилку. Рот у него открылся и закрылся беззвучно.
В прихожей Марина надевала куртку. Дёма уже стоял в своей, с шарфом криво. Олег застёгивал ботинки.
— Олежа! — крикнула свекровь из кухни. — Ты вернёшься!
Олег не ответил. Дверь закрыли.
В понедельник в одиннадцать утра Костя написал в семейный чат. Чат назывался «Семья», там было пять человек: мать, Костя, Олег, Марина и двоюродная тётя Люда из Орла, которая писала туда раз в год «с днюхой».
«Брат отказал в трудную минуту. Мама, ты воспитала эгоиста. Спасибо, что у меня хоть ты есть».
Через минуту мать поставила два сердца. Через две минуты тётя Люда поставила вопросительный знак.
В двенадцать позвонила мать. Олег был в сервисе, поднял на громкой — руки в масле.
— Олежа, как ты мог. Как ты мог при чужой женщине меня позорить. Я тебе родила, я тебя растила, а ты мне в лицо. И эта твоя сидит, ухмыляется.
Марина в этот момент ухмыляться не могла, потому что была в офисе бухгалтерии на третьем этаже за двадцать километров. Но свекровь видела дальше.
— Мам, — сказал Олег. — Марина не чужая. Чужой, похоже, оказался кто-то другой.
— Что-о? Ты что мне сейчас сказал?
— То и сказал. Я тебе как-нибудь перезвоню.
Он отключил. Вытер руки. Старший мастер Витька стоял с гайковёртом.
— Чё, Олег Сергеич, мать опять?
— Угу.
— У меня тоже была такая. Пока я ей не сказал, что между ней и моей Светкой я выберу Светку.
Олег кивнул и пошёл к компрессору.
В пятницу через десять дней свекровь позвонила сама. Голос был другой — не наступательный, а суетливый.
— Олежа, у нас беда. У дяди Гены. Костик у него тоже занял.
— Когда?
— Да на той же неделе, что у тебя просил. Под расписку, миллион двести, ровно. Гена ему дал, у Гены ж после продажи гаражей лежали. А Костик половину уже спустил, на ремонт квартиры этой своей новой, как её, Иры, что ли, не помню. Никакого бизнеса нет, Олежа. Логистики нет, контракта нет. Гена ходил, проверял.
Олег молчал.
— Олежа, ты ж должен как-то с Геной решить. Он же твой дядя. Я ему сказала: Гена, Олег решит.
— Мам. Я с Геной не занимал. И Гена — твой брат. Ты с ним и решай.
— Олежа!
— Мам. Я понял всё, что ты хотела сказать. До свидания.
Он положил трубку. Марина в этот момент гладила Дёме рубашку на школьную фотографию. Гладила и слушала. Утюг шипел.
— Это какой по счёту звонок за месяц? — спросила она.
— Шестой.
— Понятно.
Она перевернула рубашку.
В октябре открыли второй бокс. На Носовихинском, рядом с заправкой, серый ангар с синей вывеской «АвтоОлег». Марина настояла, чтобы без шуток и без «премиум».
Ленточку перерезали в субботу в одиннадцать. Дёма держал флажок, в школьной рубашке, той самой, выглаженной. Витька-мастер привёл жену Светку и тёщу — тёща пришла с тортом из «Магнита» по акции, четыреста двадцать рублей, ценник не сорван. Марина ценник тихо сняла ногтем.
Костя не приехал. Свекровь не приехала. Тётя Люда из Орла поставила в чат «поздравляю, племянник» с двумя ёлочками — почему ёлочками в октябре, никто уточнять не стал.
Зато приехал дядя Гена. Без жены, на старой «Ниве», в куртке цвета хаки, с пакетом из «Пятёрочки», в пакете — палка колбасы и бутылка коньяка, обязательная семейная норма выражения уважения.
— Олежек, — сказал он, обнял. — Поздравляю. Хозяйство ладное. Я в субботу заеду посмотреть как следует, ладно? Сегодня по-быстрому.
— Заезжай, дядь Ген.
— А Костика своего, — Гена поставил пакет на капот «Нивы», — пусть мать сама воспитывает. Я его вчера в полицию сдал. С распиской. Заявление по сто пятьдесят девятой, мошенничество. Пусть теперь следователю объясняет про логистику.
Олег кивнул.
— Правильно, дядь Ген.
— А то ж как иначе. Я ж не Олег, я мягкий не буду.
Гена пошёл смотреть подъёмник.
Марина открыла папку с документами на аренду. Проверила копию выписки по целевому переводу — той, где назначение платежа «оплата по договору аренды нежилого помещения, Балашиха, Носовихинское ш.». Папку застегнула. Убрала под мышку.