— Олечка, ты что, заболела, что ли? Где котлеты?
Деверь стоял в дверях кухни, не разуваясь. За ним — жена с прозрачным контейнером в руках, готовым к загрузке. На часах половина первого, суббота, июль, Подмосковье. Ольга сидела за столом с книжкой и чашкой кофе. В фартуке. Чистом.
— Я не заболела, Костя. Я не готовила.
Костя моргнул. Перевёл взгляд на жену. Жена — Алла, кримпленовая блузка в крупный горох, седые корни на крашеных в рыжину волосах — посмотрела на пустой стол, на холодную плиту, на чистую сковородку, перевёрнутую на сушилке.
— В каком смысле — не готовила?
— В прямом. Не готовила.
Алла поставила контейнер на стол. Открыла крышку. Внутри уже была подстелена бумага для запекания — расчёт на двадцать штук, как обычно. Двадцать котлет — это восемь Косте, шесть Игорьку, четыре Аллочке, две Алле, и ещё свекрови с собой пакет «на разогрев». Восемь лет.
— Ну ты даёшь. Мы же выехали в одиннадцать. Мама с нами. Она сейчас зайдёт.
— Мама пусть заходит.
— Оль, ну ты что, в самом деле. Я же специально звонил в среду, сказал — приедем.
— Костя, ты звонишь каждую среду восемь лет. Я в курсе графика.
Алла переглянулась с мужем. Сняла босоножки — не у двери, а посреди кухни, демонстративно, — и прошла к холодильнику. Открыла. Закрыла. Открыла морозилку.
— А в морозилке хоть что-то есть? Полуфабрикаты? Дети же голодные.
— Дети, Алл, твои. Ты их мать.
В коридоре загремело. Свекровь Зинаида Павловна, шестьдесят два года, массивные золотые кольца на пухлых пальцах, ввалилась в кухню с пакетом из «Магнита» — палка сырокопчёной колбасы в нарядной плёнке торчала наружу, не помещалась.
— Я принесла колбаски, Олюшка! К твоим котлеткам. Ты же знаешь, Костик мою чесночную любит. Ой, а где?..
Зинаида Павловна остановилась. Оглядела стол. Чашка кофе. Книжка корешком вверх — «Хроника одного лета», обложка потрёпанная, библиотечная. И всё.
— Олечка. Ты что, спишь ещё, что ли?
— Я не сплю, Зинаида Павловна. Я завтракаю.
— В час дня — завтракаешь?
— В двенадцать тридцать пять. Кофе остыл.
Зинаида Павловна вытащила колбасу из пакета, положила на стол — рядом с книжкой, прямо на скатерть. Без тарелки.
— Олечка, ну хватит дурака валять. Доставай фарш, я тебе помогу. Я луковичку покрошу.
— Фарша нет, Зинаида Павловна.
— Как это нет?
— А вот так. Я его не купила.
Тишина. Костя кашлянул. Алла села на табурет — не предложенный, выбранный сама. Игорёк, девятилетний, протиснулся в кухню, открыл нижний шкафчик, где у Ольги стояли пастила и зефир для гостей, начал шуршать.
— Игорь, отойди от шкафчика, — сказала Ольга.
Игорь не отошёл. Достал пастилу. Развернул.
Ольга закрыла книжку. Положила сверху ладонь.
Восемь лет. Каждая суббота. Двадцать котлет, кастрюля борща на пятерых, картошка отварная, селёдка под шубой летом и зимой одинаково. С девяти утра — на кухне. К часу — стол. К пяти — мытьё посуды после них. В девять — стирка скатерти, потому что Игорёк всегда опрокидывал компот, а Алла промокала пятно своей салфеткой, не вставая.
Восемь лет — это четыреста с лишним суббот. Если посчитать продуктами — где-то по четыре с половиной тысячи на каждую закупку: фарш, овощи, селёдка, сметана, зефир для деток. Восемнадцать тысяч в месяц на чужую семью. Из её зарплаты бухгалтера в строительной фирме — семьдесят восемь тысяч на руки. Костя со своей женой ни разу не привезли пакет продуктов. Колбаса свекрови — не в счёт, колбасу свекровь ела сама и забирала остаток домой.
— Олечка, — Зинаида Павловна перешла на тон, который у неё означал «сейчас будет тяжёлая артиллерия», — ты, может, обиделась на что? Так ты скажи. Мы же семья.
— Я не обиделась.
— А что тогда?
— Я не готовлю.
— Сегодня?
— Вообще.
Костя достал телефон. Стал листать. Это была его старая стратегия — когда мать с женой начинали что-то делить, он уходил в экран. Сейчас он в экран ушёл, не дожидаясь дележа.
Алла открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
— А мы, значит, голодные домой поедем?
— Через дорогу кафе, Алла. «Сирень». Средний чек — шестьсот рублей. Работают до десяти.
— Шестьсот?! На четверых?
— Это на одного.
В этот момент в кухню вошла Маша. Машка, четырнадцать лет, дочь Ольги от первого брака, в шортах и старой футболке отца. С тетрадкой в клетку.
— Мам, я тебе расчёт принесла. Помнишь, ты просила?
— Помню.
— Можно я зачитаю при всех? У меня цифры готовые.
Зинаида Павловна резко повернулась к Маше:
— Девочка, выйди отсюда. Тут взрослые разговаривают.
— Машенька, останься, — сказала Ольга. — Зачитывай.
Маша открыла тетрадку. У неё в школе была физика — она любила столбики и аккуратные суммы. На полстраницы — мелкий ровный почерк, в правом нижнем углу — итоговая цифра, обведённая два раза.
— Значит так. Фарш — пятьсот грамм по четыреста двадцать, два раза в субботу. Овощи на борщ — рублей триста. Сметана — сто восемьдесят. Селёдка — двести десять. Картошка — сто. Зефир для Игоря — двести девяносто. Хлеб — шестьдесят. Минералка — сто двадцать.
— Доча, не надо…
— Подожди, мам, я не закончила. Это четыре тысячи пятьсот в субботу. Четыре субботы в месяц — восемнадцать. В год — двести шестнадцать. За восемь лет — миллион семьсот двадцать восемь тысяч.
Алла моргнула. Костя оторвался от телефона.
— И ещё, — Маша подняла глаза, — это только продукты. Если посчитать твою работу — по две тысячи за стол на пять человек, как в кафе берут за приготовление, — это ещё девятьсот шестьдесят тысяч за восемь лет. Девяносто шесть суббот без выходных, мам.
— Девяносто шесть в каждом году, — поправила Ольга, — а всего четыреста.
— Всего четыреста, да. Я в школе пересчитаю.
Маша закрыла тетрадку. Положила её на холодильник, корешком вверх.
— Мам, ты их домработница.
Никто не сказал ни слова. Зинаида Павловна открыла рот — массивные золотые кольца блеснули, когда она поднесла руку к губам. Колбаса лежала на скатерти.
Восемь лет назад был один разговор. Ольга только вышла за Андрея, второго мужа, переехала в эту квартиру — двушка в Балашихе, кирпич, четвёртый этаж, шестьдесят квадратов. Андреева квартира, до брака купленная, его собственность. На первый семейный обед приехала вся родня. Зинаида Павловна тогда обняла Олю за плечи и сказала во всеуслышание: «У нашей Олечки руки золотые, ей в радость семью кормить, правда, Олюшка?» И Олюшка кивнула. Потому что новая. Потому что хотела понравиться. Потому что Андрей рядом стоял и улыбался.
Андрея сейчас в квартире не было. Андрей был на даче — починял крышу, обещал быть к шести. Ольга ему утром ничего не сказала.
— Олечка, — Зинаида Павловна нашла голос, — ну зачем ты ребёнка втягиваешь? Что за цифры? Мы же родные люди! Родная кровь — это святое! Костик тебе как брат!
— Костя мне не брат, Зинаида Павловна. Костя — брат Андрея.
— Один чёрт!
— Не один.
— Олечка, ты совсем берега попутала! Восемь лет ездим, и всё было хорошо, а теперь что? Зажралась, что ли?
Ольга встала. Подошла к раковине. Налила себе воды из фильтра. Выпила.
— Зинаида Павловна, в кафе «Сирень» по субботам бизнес-ланч до трёх часов. Четыреста пятьдесят рублей. Борщ есть.
— Я в кафе не пойду! Я к сыну приехала!
— Сын напротив сидит. Идите к нему.
Костя дёрнулся, как будто его толкнули в спину. Положил телефон экраном вниз — старый жест, ещё с детства, мать научила: «когда стыдно, телефон убирай». Открыл рот. Закрыл.
— Я… это… мне на балкон надо. Покурить.
— Ты не куришь восемь лет, — сказала Алла.
— А я… вот… снова.
Костя вышел. Дверь балконная скрипнула.
Алла повернулась к свекрови:
— Мама, ну что вы молчите?
Зинаида Павловна молчала недолго. Достала телефон. Большой, с потёртым стразовым чехлом. Тыкала пальцем — палец у неё был толстый, плохо попадал. Бормотала под нос. Потом — громко, в трубку:
— Танюша! Танюш, ты послушай, что у нас тут творится. У Олечки нашей. Олька совсем с катушек слетела. Восемь лет мы к ней по субботам ездили, всё чин по чину, а теперь — кафе! Костик голодный, дети голодные…
Маша посмотрела на мать. Мать чуть кивнула.
— Зинаида Павловна, — сказала Ольга ровно, — у вас громкая связь включена.
— А?
— Громкая. Танюша на всю кухню орёт.
— Я плохо слышу, я всегда на громкой!
Из трубки женский голос продолжал:
— …совсем зажралась, говоришь? Так это у них всегда было — Олька-то твоя, она же из деревни, она ж голодранка была, когда Андрей её подобрал! А теперь нос задрала! Зинуш, ты её на место поставь, а то они быстро забывают, кто их в люди вывел!
Алла побледнела. Игорёк перестал жевать пастилу — кусок повис у него на губе.
— Танюш, я перезвоню, — сказала Зинаида Павловна, тыкая в экран не туда. Сбросила со второй попытки.
Ольга подошла к холодильнику. Достала тетрадку Маши. Открыла на странице с расчётом. Положила на стол перед свекровью — поверх колбасы.
— Зинаида Павловна, вы Танюше скрин этого пришлите. И ещё прикладывайте мою справку 2-НДФЛ — я знаю, что вы её рассылаете. Я в курсе.
Зинаида Павловна замерла.
В чате семейном — «Родные», двенадцать человек, включая троюродных, — Зинаида Павловна неделю назад скинула скриншот Ольгиной справки. Откуда взяла — Ольга знала: Андрей в прошлом году делал ей шенгенскую визу через знакомых, копия валялась на даче. Свекровь приехала, нашла, сфотографировала. Подписала: «А ещё нос воротит. С такой-то зарплатой». В чате с тех пор Ольгу называли «фифа балашихинская».
— Я не рассылала ничего!
— Зинаида Павловна. Лиза, сноха ваша младшая, мне переслала. Со словами «прости, мама перегнула».
Зинаида Павловна осела на табурет. Не на тот, где сидела Алла, — на соседний, ниже, шаткий. Рукой ухватилась за край стола. Не как в кино — без жеста, просто чтоб не съехать. Колбаса откатилась к краю.
Алла встала.
— Игорь, идём.
— Я не доел пасти…
— Игорь.
Игорь сунул пастилу за щеку. Выскочил в коридор. Алла — за ним. На пороге кухни остановилась. Не обернулась.
— Оль. Шестьсот рублей средний чек — это правда, да?
— Правда.
— На втором этаже там?
— На втором.
Алла кивнула затылком. Ушла.
С балкона донеслось:
— Костя! Костя, выходи, едем!
Костя выбрался — не курил, конечно, держал в руке зажигалку и пустую руку.
— А мама?
— Маму тоже забери, — сказала Ольга. — Колбасу не забудь.
Костя взял колбасу со стола. Зинаида Павловна тяжело поднялась. Прошла к двери, не глядя на Ольгу. У порога обернулась:
— Андрею всё расскажу.
— Расскажите.
— Он тебя выгонит.
— Это его квартира, Зинаида Павловна. Захочет — выгонит. Только сначала пусть про справку послушает.
Дверь закрылась. Замок щёлкнул сам — старый, с пружиной.
Маша выглянула в коридор. Прислушалась. На лестнице — топот, голос Аллы: «мама, давайте я вам сумку…», голос Зинаиды Павловны — глуше, недовольный.
— Мам, в кино пойдём?
— Пойдём.
— В два десять есть мультик и в три тридцать комедия.
— Комедия.
Маша побежала переодеваться. Ольга открыла телефон. В чате «Родные» с утра — сорок два новых сообщения. Она пролистала вверх. Скрин её справки от свекрови — закреплён в шапке кем-то из деверюшних кузин. Подпись под скрином: «А ещё нос воротит». Ниже — комментарии. «Зажралась». «Городская стала». «Андрюха зря с деревенской связался». «Деньги портят».
Ольга нажала «Выйти из группы». Подтвердила. Группа исчезла из списка.
В мессенджере высветилось: «Андрей. В сети».
Она написала: «Поехала с Машей в кино. Ужин закажешь сам, телефон „Сирени“ в избранном».
Прочитал. Не ответил.
Андрей приехал в восьмом часу. Ольга была дома, читала на диване — ту же книжку, корешком вверх. Маша у себя, смотрела что-то в наушниках.
— Оль.
— М?
— Мама звонила. Костя звонил. Алка звонила. По очереди. Я с крыши слезть не мог, телефон в кармане трясся как припадочный.
— Ясно.
— Ты прости, что я не раньше. Ну что я не… в общем. Я знал. Я давно знал. Что они на твоей шее. И мать первая. И я ничего…
— Андрей.
— А?
— Я тебя не упрекаю.
— Я сам себя упрекаю.
— Тоже бесполезное занятие. Лучше скажи матери, что справку из визового набора нашли. И что я в курсе.
Андрей сел на край дивана. Посмотрел на свои руки. Большие, в саже от крыши.
— Скажу.
— И ещё. По субботам я больше не готовлю на всех. Хочешь сам — готовь сам. Хочешь в кафе — в кафе. Хочешь к матери в Серпухов — езди.
— Я понял.
— Хорошо.
Он встал. Пошёл в ванную мыть руки. На пороге обернулся:
— Оль. А что Машка там посчитала? Сколько вышло?
— Миллион семьсот. Только продукты.
Андрей кивнул. Закрыл за собой дверь ванной.
Через две недели позвонила Лиза, младшая сноха. Та самая, что переслала скрин.
— Оль, ты слышала? Мама с Костей разругалась.
— Из-за чего?
— Костя ей сказал, чтоб больше в чат ничего не выкладывала. Алка ему дома мозг проела. Мама обиделась, неделю не разговаривала. А вчера Костя на дне рождения у Геныча сказал при всех: «Мать, ты с Олей перегнула, извиняться надо». Мама в слёзы. Уехала к тёте Тане в Раменское, неделю там сидит. Костя не звонит.
— Ясно.
— А ты как?
— Нормально.
— Алка, кстати, на работу вышла. Полставки. Говорит, надоело сидеть.
— Передавай привет.
Андрей по субботам теперь сам ездил с Костей на рыбалку — с утра, к семи, возвращался к двум. Костя на разговоры о матери не шёл, на разговоры об Ольге — тоже. Молчали оба, ловили окуня. Жёны в это не лезли.
Маша поступила в физмат при университете, начала ездить по будням в Москву на занятия. Тетрадку в клетку с расчётом из дома не унесла.
В субботу утром Ольга сварила кофе. Себе одну чашку. Достала с холодильника Машину тетрадку. Перевернула на чистую сторону — на обороте расчёт по-прежнему был, в правом углу обведённая два раза цифра. Приклеила тетрадку магнитом к дверце холодильника, расчётом наружу. Магнит — с пластиковым логотипом сетевого магазина, из набора, что свекровь когда-то подарила «к новоселью».
Кофе допила. Чашку поставила в раковину.