Поздним вечером 22 августа 1798 года три французских фрегата, нарушив блокадное кольцо британского флота, бесшумно скользнули в воды залива Киллала на западном побережье Ирландии. На борту находилась тысяча солдат под командованием генерала Жана Жозефа Амабля Юмбера — бывшего торговца кроличьими шкурками, ставшего одним из самых дерзких военачальников революционной Франции. Они опоздали ровно на месяц: основное восстание, ради которого затевалась эта экспедиция, было уже разгромлено. Но Юмбер, даже зная об этом, решил не отступать. Всего через пять дней его небольшой отряд вместе с присоединившимися ирландскими крестьянами обратит в бегство шеститысячный британский гарнизон — событие, которое войдет в историю под унизительным для короны названием «Гонки при Каслбаре». А еще через две недели на карте мира на девятнадцать дней появится государство, о котором сегодня почти никто не помнит — Республика Коннахт. Это история о том, как одна из самых блестящих военных авантюр XVIII века превратилась в трагедию, ускорившую исчезновение ирландской государственности на сто двадцать лет.
Дублинский адвокат, который решил перекроить карту
Чтобы понять, почему французский генерал вообще оказался на ирландском берегу, нужно перенестись на семь лет назад, в октябрь 1791 года. В Белфасте — мрачноватом промышленном городе, где шум корабельных верфей смешивался с гулом пресвитерианских молельных домов — молодой дублинский адвокат Теобальд Вольф Тон собрал группу единомышленников. Ему было двадцать восемь, он носил парик чуть более небрежно, чем требовала мода, и обладал способностью зажигать аудиторию словом — редкий дар, который впоследствии не раз спасет его от виселицы. Собравшиеся, среди которых были в основном пресвитериане — то есть такие же недолюбливаемые официальной англиканской церковью диссиденты, — основали «Общество объединённых ирландцев».
Идея была столь же проста, сколь и крамольна: католики, протестанты-диссентеры и все прочие жители острова должны забыть о религиозных распрях и вместе добиваться независимой Ирландской республики. Вдохновение черпали из двух источников — американской Войны за независимость и Французской революции, чьи лозунги о свободе и равенстве находили отклик далеко за пределами Парижа. Тон, которого современники описывали как человека остроумного, вспыльчивого и абсолютно неспособного к компромиссам, быстро стал душой организации. Его дневники — сегодня это один из самых захватывающих документов эпохи — полны одновременно едкой самоиронии и невероятной решимости. «Я чувствую себя так, словно мне суждено либо умереть на эшафоте, либо основать республику», — записал он однажды и, как показало будущее, не ошибся ни в одном из вариантов.
К 1794 году общество ушло в подполье. Британские власти, напуганные сначала американским, а затем французским примерами, объявили организацию вне закона. Но движение только росло: к 1798 году в его рядах числилось, по разным оценкам, до ста тысяч человек. Однако ахиллесовой пятой заговора всегда оставалась военная слабость: мушкетов катастрофически не хватало, а пики — главное оружие будущих повстанцев — сами по себе не могли противостоять регулярной армии. Выход виделся один: дождаться французского десанта.
Проклятие ирландской погоды: экспедиция, которой не случилось
Вольф Тон отправился в Париж в 1794 году и провел там почти два года, обивая пороги министерских приемных. Это был классический случай эмигранта-идеалиста: без связей, без денег, с одним лишь даром убеждения. Но именно этот дар в конце концов сработал. В декабре 1796 года из Бреста вышла эскадра под командованием одного из лучших французских генералов — Лазара Гоша. Тридцать пять кораблей несли на борту почти тринадцать тысяч солдат — армию, которая могла бы переломить ход ирландской истории.
И вот здесь на авансцену выходит та самая деталь, которая в ирландском фольклоре до сих пор именуется не иначе как «проклятием английского ветра». Эскадра попала в жесточайший шторм. Корабли рассеяло по Атлантике, несколько судов затонуло, связь между эскадрами была потеряна. Флагманский корабль с самим Гошем на борту унесло далеко от ирландских берегов. Высадка не состоялась. Тон, находившийся на одном из судов и в отчаянии глядевший на туманный берег, который был так близок и так недостижим, записал в дневнике: «Мы были достаточно близко, чтобы бросить якорь в бухте, но недостаточно, чтобы победить стихию».
Эта неудача стоила французам колоссальных средств — стоимость снаряжения экспедиции в пересчете на современные деньги составила бы десятки миллионов евро, — но еще дороже она обошлась ирландскому подполью. Британские власти, осознав масштаб угрозы, начали методичную зачистку.
Майский удар: как восстание началось без головы
Весной 1798 года заговор вступил в решающую фазу. Военным руководителем готовящегося выступления был назначен лорд Эдвард Фицджеральд — фигура для тайного общества парадоксальная. Аристократ, племянник герцога Ленстерского, в молодости служивший офицером в британской армии и воевавший в Америке, он в какой-то момент перешел на сторону республиканских идей с тем же пылом, с каким прежде служил короне. Его арест 19 мая 1798 года стал для заговорщиков катастрофой. Фицджеральд, оказавший яростное сопротивление, был ранен в руку выстрелом из пистолета — рана оказалась не смертельной, но из строя он выбыл навсегда.
Вместе с ним за решеткой оказались и другие ключевые фигуры «Общества объединённых ирландцев». К моменту, когда пламя восстания все-таки вспыхнуло — 23 мая 1798 года — оно уже не имело ни единого командования, ни скоординированного плана. Разрозненные отряды крестьян, вооруженных в основном пиками и косами, поднимались стихийно: в графстве Уэксфорд на юго-востоке, в Антриме и Дауне на севере. Действовали они по-разному: где-то одерживали кратковременные успехи, брали небольшие города вроде Эннискорти, но где-то британская кавалерия рассеивала их в течение часа.
Исход этих первых недель решило не мужество повстанцев — с ним как раз все было в порядке, — а полное отсутствие координации и катастрофическая нехватка оружия. В отличие от американских колонистов, у которых за спиной была Франция, или от французских революционеров, захвативших королевские арсеналы, ирландские повстанцы не могли рассчитывать даже на достаточное количество ружей. В некоторых отрядах на десять человек приходилась одна пика, и это определило результат.
Дым над Винегар-Хилл: главная бойня восстания
Утром 21 июня 1798 года генерал Джерард Лейк — человек, чье имя в ирландской народной памяти по сей день произносят с содроганием, — вывел десятитысячный корпус на штурм лагеря повстанцев у холма Винегар-Хилл близ города Эннискорти в графстве Уэксфорд. Накануне этот регион оставался последним оплотом восстания: повстанцы контролировали сам город и окрестности, даже пытались создать подобие гражданской администрации.
Британская артиллерия открыла огонь еще до рассвета. Очевидцы описывали эту картину как адскую: утренний туман, смешавшийся с пороховым дымом, всполохи орудийных залпов на вершине холма, крики людей, которым нечем было ответить на картечь. У повстанцев почти не было пушек, а те, что имелись, обслуживались людьми, никогда прежде не стрелявшими из артиллерийских орудий. Лагерь был разгромлен в течение нескольких часов. Те, кто не погиб на месте, попытались прорваться через сжимающееся кольцо окружения, но большинству это не удалось. К середине дня восстание на юго-востоке было фактически подавлено.
О масштабе трагедии говорит статистика: за одно лето 1798 года в боях и последовавших репрессиях погибло до тридцати тысяч ирландцев. Для сравнения: население всего острова тогда составляло около четырех миллионов человек. Каждая сотая душа, от младенца до старика. Эта трагедия сопоставима с самыми кровопролитными кампаниями наполеоновских войн, но в отличие от них почти не оставила следа в континентальной историографии.
Четыре фрегата и кроличий торговец
И вот теперь, держа в уме картину догорающего восстания, вернемся к тем самым фрегатам в заливе Киллала. Жан Жозеф Амабль Юмбер — фигура, без которой эта история потеряла бы половину своего драматизма. Родился он в 1767 году в семье торговца из Лотарингии и в юности действительно промышлял скупкой и перепродажей кроличьих шкурок. Французская революция перевернула его судьбу так же радикально, как и судьбы миллионов французов. Записался добровольцем, прошел путь от рядового до генерала за считанные годы — карьера, возможная только в эпоху, когда все старые иерархии рухнули. К 1794 году он уже командовал бригадой в Вандее, где подавлял роялистское восстание — опыт, который в Ирландии ему совершенно не пригодится, но закалит характер.
Его отряд — чуть более тысячи солдат, три пушки и несколько бочек пороха — вышел из Ла-Рошели 6 августа 1798 года. По первоначальному плану Директории, Юмбер должен был стать лишь авангардом: предполагалось, что с разных точек побережья на запад Ирландии одновременно двинутся четыре соединения. Но, как это часто бывает с французскими военно-морскими операциями той эпохи, все пошло не по плану. Три остальные эскадры либо не смогли выйти из портов из-за встречного ветра, либо были блокированы британскими патрулями. Юмбер, сам того не зная, остался в одиночестве.
Когда его солдаты сошли на берег у рыбацкой деревушки Килкаммин, севернее Киллалы, их встретила странная тишина. Никаких британских войск поблизости не оказалось, зато местные жители — оборванные, босые, изголодавшиеся — потянулись к французам со смесью страха и надежды. В течение нескольких дней к отряду присоединилось, по разным оценкам, до пяти тысяч ирландских добровольцев. Большинство из них никогда не держали в руках ничего опаснее вил, и французские офицеры с изумлением смотрели на это воинство, вооруженное косами и самодельными пиками.
Юмбер занял резиденцию местного англиканского епископа, превратив ее во временный штаб, и начал действовать с той дерзкой скоростью, которая была его фирменным стилем. Он понимал: времени нет, подкреплений не будет, и единственный шанс — это ударить быстро и неожиданно.
«Гонки при Каслбаре»: как две тысячи обратили в бегство шесть
Сражение при Каслбаре 27 августа 1798 года — это, без преувеличения, самый невероятный эпизод всей кампании. Генерал Лейк — тот самый, что месяцем ранее разгромил повстанцев при Винегар-Хилл, — располагал гарнизоном в шесть тысяч человек, включая кавалерию и артиллерию. Позиция была выгодной: город лежит в долине, подходы к нему хорошо просматриваются.
Но Юмбер применил маневр, которого от него не ждали. Вместо того чтобы наступать по главной дороге, он повел свой франко-ирландский отряд по горной тропе вдоль западного берега озера Лох-Конн — пути, который местные называли «Барнагиха», что переводится как «Ветреный перевал». Это был марш-бросок по пересеченной местности, требовавший немалой выносливости даже от тренированных французских солдат. Каково приходилось босоногим ирландским крестьянам, можно только догадываться.
Когда на рассвете франко-ирландские силы неожиданно возникли с той стороны, откуда их никто не ждал, британский лагерь охватила паника. Артиллерийский обстрел позиций Лейка начался одновременно с решительной атакой французской пехоты. Британская милиция — наспех собранное ополчение, а не закаленные в боях регулярные части — дрогнула и побежала. Отступление превратилось в беспорядочное бегство, которое острый на язык ирландский люд немедленно окрестил «Гонками при Каслбаре». Англичане бежали так стремительно, что оставили победителям весь обоз, запасы продовольствия и даже часть артиллерии. Юмбер вошел в город под приветственные крики толпы, и Каслбар на короткое время стал центром событий, о которых в Лондоне предпочитали говорить шепотом.
Девятнадцать дней республики
На волне этого ошеломляющего успеха Юмбер провозгласил создание Республики Коннахт — марионеточного государства под протекторатом революционной Франции, охватывавшего северную часть одноименной ирландской провинции. Это была не просто военная администрация: впервые за много столетий на ирландской земле было объявлено о создании республиканского правительства, пусть и под французским штыком.
Президентом республики назначили Джона Мура — двадцатипятилетнего студента юридического факультета из местного помещичьего рода Мур-Холл, который примкнул к восстанию, бросив учебу в Дублине. Выбор был, что называется, ситуативным: Мур владел французским языком, имел связи среди местного дворянства и, что немаловажно, согласился на эту должность. Его полномочия были прописаны в специальном декрете: «Гражданину Джону Муру поручается назначение и объединение членов правительства провинции Коннахт». Звучит внушительно, но в реальности вся полнота военной власти оставалась в руках Юмбера.
Столицей государства-однодневки стал Каслбар. Правительство разместилось в том самом здании рынка, куда французские солдаты ворвались несколькими днями ранее. Были даже отпечатаны прокламации, призывавшие жителей других графств присоединиться к восстанию. Но Республика Коннахт просуществовала девятнадцать дней: с момента провозглашения и до того дня, когда британский каток окончательно раздавил остатки сопротивления.
Западня в Баллинамаке и конец авантюры
После Каслбара перед Юмбером открывались две дороги, и обе вели в историю. Можно было укрепиться в Коннахте, дожидаясь подкреплений из Франции. Или, наоборот, продолжать стремительное наступление на Дублин в надежде, что весть о победе поднимет новые графства. Юмбер, верный своему авантюрному складу, выбрал второе.
Однако британская машина уже пришла в движение. Новый лорд-лейтенант Ирландии — лорд Чарльз Корнуоллис, тот самый, что за семнадцать лет до этого сдался американцам при Йорктауне, — собрал армию в двадцать шесть тысяч человек. Против двух с небольшим тысяч солдат Юмбера, из которых лишь около тысячи составляли обученные французские ветераны, это была десятикратная разница в численности. Исход маневренной войны был предрешен.
Французы, преследуемые по пятам, отступали от Каслбара на восток, пересекли реку Шаннон — естественный водный рубеж Ирландии, — разрушив за собой мост у Баллинтры, и остановились на ночлег в деревушке Драмшанбо. Здесь Юмбер получил известия, окончательно похоронившие надежду: вспыхнувшие было в графствах Уэстмит и Лонгфорд очаги восстания уже подавлены, выжившие повстанцы рассеяны, а Корнуоллис перекрыл дорогу на Дублин.
Утром 8 сентября 1798 года у деревни Баллинамак, что в графстве Лонгфорд, состоялось последнее крупное сражение ирландской кампании. Британцы, имея подавляющее превосходство в артиллерии, атаковали позиции франко-ирландских сил на холме Шанмаллах. Бой был коротким и жестоким. Французы, сохраняя воинскую дисциплину, сдались после того, как исчерпали боеприпасы. Их разоружили и взяли в плен — для них война закончилась. Но ирландских повстанцев, примкнувших к Юмберу, ждала иная участь: около двух тысяч человек были убиты на месте уже после капитуляции.
Юмбера, как и полагалось генералу, отправили в Лондон, а затем обменяли на британских военнопленных. Он вернулся во Францию, продолжил воевать, получил назначение в Новый Орлеан и умер в 1823 году — в своей постели, что для участника событий 1798 года можно считать почти чудом. А вот Джона Мура, президента несостоявшейся республики, схватили в Каслбаре и бросили в тюрьму в Уотерфорде. Он умер там через год с небольшим, в декабре 1799 года, так и не дождавшись суда.
Финал Вольфа Тона: перочинный нож как последний аргумент
Но у этой истории есть еще один эпилог, без которого она была бы неполной. 20 сентября 1798 года, когда Юмбер уже сидел под арестом в Лондоне, из Бреста вышла вторая французская эскадра. На борту флагманского корабля «Гош» находился сам Теобальд Вольф Тон, который, несмотря на известия о разгроме восстания, продолжал верить в возможность перелома. 12 октября эскадра вошла в залив Лох-Суилли у побережья Донегола и напоролась на британскую эскадру, поджидавшую их в засаде. После ожесточенного морского боя французский адмирал Бомпар сдался. Тон был опознан среди пленных французских офицеров — по некоторым свидетельствам, его выдал мундир французского полковника, который он носил без надлежащих на то оснований.
Его доставили в Дублин под усиленным конвоем. Суд, состоявшийся 10 ноября, был скорым и формальным: военный трибунал признал бывшего адвоката виновным в государственной измене и приговорил к повешению. Тон обратился к суду с единственной просьбой: раз он носил французский мундир, то и казнить его следует как военнопленного — через расстрел. Ему отказали. Тогда в ночь на 19 ноября, за несколько часов до исполнения приговора, Тон достал спрятанный перочинный нож и перерезал себе горло. Сделал он это неудачно — артерия была задета, но смерть не наступила мгновенно. Он прожил еще несколько дней в мучительной агонии и умер 19 ноября 1798 года в тюремной камере в возрасте тридцати пяти лет. В бумагах, оставшихся после него, нашли фразу, которая впоследствии станет девизом ирландского республиканизма: «Я прожил жизнь, которую не стыдно вспомнить, и готов умереть смертью, которую не страшно встретить».
Эпилог: союз, купленный ценой государственности
Ирландское восстание 1798 года потерпело сокрушительное военное поражение, но его политические последствия оказались прямо противоположны тем, на которые рассчитывали повстанцы. Британское правительство, осознав уязвимость ирландского тыла в условиях войны с Францией, сделало радикальный вывод: полунезависимый статус Ирландского королевства с собственным парламентом в Дублине представляет собой стратегическую угрозу. В 1800 году через обе палаты дублинского парламента был проведен Акт об унии — документ, ликвидировавший ирландскую государственность как таковую. Ирландия вошла в состав вновь образованного Соединенного королевства Великобритании и Ирландии и оставалась в нем ровно сто двадцать лет — до 1922 года.
В ирландской народной памяти 1798 год остался под названием Bliain na bhFrancach — «Год французов». В графстве Мейо до сих пор показывают дом епископа, в котором размещался штаб Юмбера, а в Баллине стоит памятник «Дева Эрин», установленный к столетию восстания. Надпись на нем гласит: «Они бились за бедную старую Ирландию, и горькой была их судьба. Какая гордость и какая скорбь наполняют имя девяносто восьмого года».
История распорядилась так, что поражение 1798 года стало не концом, а началом ирландского республиканского движения. Вольф Тон, Фицджеральд, Мур и тысячи безымянных крестьян с пиками проиграли битву, но их жертва превратилась в миф — а мифы, как известно, живут дольше империй. Справедливо ли, что память об этих людях пережила государство, против которого они восстали, и переживет, вероятно, все нынешние границы? И можно ли считать поражение окончательным, если оно породило идею, которая не умирает уже третье столетие?