В конторе Госстраха работа кипела, но ровно до тех пор, пока начальница не решила, что отдых — тоже часть плана. Под вечер она собрала всех сотрудниц из конторы и повезла к себе на дачу, в деревню за десять километров от города. Женщины там выложились по полной: провернули такие дела, которые хозяйка одна и за неделю бы не осилила. Женщины, сбросив нарядные платья и облачившись в старые тренировочные штаны, вскопали грядки под помидоры и стали сажать рассаду в почву. Начальница бабой оказалась не жадной, выставила «магарыч», как полагается. Но, видимо, рано. Потому что через пару часов она обнаружила несколько кустов рассады помидор, посаженных аккурат корнями вверх. Надо думать, народ хорошо угостился.
Пока работники нашей конторы развлекались на даче начальницы, я как страховой агент пыталась исполнять свою работу.
Я подменяла заболевшую коллегу и поехала вместо неё страховать частный дом в старую часть города. Дом стоял на горе — мы же на Урале живем, тут равнин мало бывает. С крыльца открывался вид на плотину и на старинную пушку-памятник, что торчала у подножия, как заржавелый страж. Лето в тот год стояло жаркое, даже для наших краев: воздух дрожал над асфальтом, а с гор тянуло полынью и нагретой сосновой корой.
Я позвонила в ворота. Мне открыла сухонькая старушка, лет под семьдесят, с цепкими, как у сороки, глазами.
— Я из Госстраха, — сказала я, показывая корочку. — У вас договор истек, нужно продлить.
Она молча кивнула, впустила меня во двор, но прежде захлопнула в сарае огромного волкодава. Пес рвался с цепи, ронял слюну и грохотал лапами по доскам так, что я мигом прошмыгнула на кухню, у порога послушно скинув туфли.
И тут началось.
— А ты кто такая? — старуха вдруг подобралась, как та граната. — Где наша агент? Я тебя не знаю! Чего ходишь, вынюхиваешь?
Я снова сунула ей под нос удостоверение — ноль эмоций. Она вооружилась длинной палкой, вышла и выпустила пса из сарая. Волкодав взбесился, начал скрести землю, клочья травы и комья сухой глины полетели из-под когтей.
— Сейчас милицию позову! — голос у нее стал противный, дребезжащий, как консервная банка. — Никуда не уйдешь!
Мне, сорокалетней бабе, которая видывала всякое, стало по-настоящему не по себе. Зачем пустила, если не доверяет? Мобильных телефонов тогда и в проекте не было. А волкодав все кружил по двору, и слюна с его клыков капала в горячую пыль.
Все разрешилось через десять минут — вечность по тем временам. Вернулся из магазина хозяин, грузный мужчина с хитрым, прокуренным лицом. Он молча выслушал старуху, заматерился, запер пса и за пять минут оформил со мной договор по страхованию своего дома. Проводил меня до калитки и сказал на прощание:
— Вы не серчайте, она у меня с приветом. Кто ни придет — все агенты вражьи.
Я вышла на раскаленную улицу и побрела домой пешком. О троллейбусе даже не подумала — ноги были ватные. А до моего дома — шесть остановок.
Когда перешагнула порог, первое, что бросилось в глаза — супруг. Он лежал на диване в проходной комнате по диагонали, вытянув ноги на подлокотник. Остановившийся взгляд, отечное лицо, луной расплывшееся по подушке — пьян в хлам. Увидел меня, забормотал:
— Мне мужики на работе сказали: если страховым агентам не дают… они сами дают!
Я замерла у двери. Вот поганец. Припомнила, как весной в нашем в саду из трубы хлестала вода — кран на зиму он снял, а весной прикрутить забыл. Мы с младшим сыном пришли вечером, а вода уже фонтаном бьет. В будке на столе — окурки горой, пустая банка из-под кильки в томате, пузырь из-под водки. Хозяина, естественно, нет. Сын-подросток топором обтесал деревяшку, пробку забил в трубу.
И тогда меня накрыло.
Я вышла на балкон. За окнами стоял уральский вечер — не остывший, а злой, пахучий. Закат полыхал за Магнитной горой багровым заревом, и от этого света даже пыль на листьях тополей казалась ржавой. Воздух был плотным, с нотками дыма от дальних костров и терпким ароматом отцветающей рябины. Где-то внизу, в частном секторе, лаяли собаки, и этот лай сливался с гулом троллейбусных проводов.
Я посмотрела на небо. Над Уралом оно всегда низкое, сизое, а в тот вечер — тяжелое, как свинец. И подумала: катись оно всё к черту.
Он был в моей памяти уже давно. Татарин, моложе меня на год, с длинными, чуть тронутыми сединой висками и внимательными глазами, которые умели смотреть не на лицо, а в самую суть. Звали его Ринат. Работал мастером на радиозаводе, давно пытался ухаживать — то конфету подбросит в стол, то в кино пригласит, то в перерыве встанет у окна и молча смотрит. Мы в молодости работали в одном цехе. Я всегда отмахивалась: замужем, дети, да и какая из меня…
А сейчас подошла к телефону-автомату около магазина, сняла трубку. Долгие гудки. Потом его голос — ровный, спокойный, с едва заметным акцентом, который я научилась ловить. Этот мужчина страшно картавил и косил за очками одним глазом.
— Ринат, — сказала я. — Это я.
Пауза. Он молчал, но я слышала, как он дышит.
— Помнишь, ты приглашал на рыбалку? — спросила я.
— На озего? — переспросил он негромко.
— Да хоть на озеро. Завтра. Утром.
— Я пгиеду, — ответил он без лишних слов.
Я повесила трубку. Дома глянула на диван, где дрыхло мое «лунообразное счастье». На подушке расплылось влажное пятно слюны. И стало мне вдруг легко и тошно одновременно.
Я закрыла глаза и представила завтрашнее утро: как встану до зари, выйду на улицу, а там уже роса остыла на траве, над озером туман, пахнет рыбой и сыростью. Ринат будет колоть дрова для костра, рубашка прилипнет к спине, и в узкой полоске кожи между воротом и шеей я увижу загар. Он обернется, посмотрит на меня — и ничего больше не надо будет говорить.
За окном летний уральский ветер прошелестел кронами. Где-то далеко ударила молния — собиралась гроза. Но мне казалось, что это не гром, а сердце стучит в предчувствии свободы.
***