Было на той реке место, где можно легко перебраться на другую сторону. Деревни стояли почти на противоположных берегах, даже огороды видно. Летом на лодке легко переправлялись, особенно молодежь, а зимой – по льду. И так повелось, знали все друг друга.
Про Тимофея и Таисию так и говорили: «сплясались они». Это значит на общей гулянке на бережку вечерком отплясывали на пару, а потом отошли и долго у чужой изгороди стояли.
Время мирное, спокойное, но все равно тревожно. 1930 год наступил, в Сибири народ в колхозы созывают. Это еще раньше началось, а теперь уж всех под чистую. Дело новое, многим непонятное, но для страны в то время нужное.
Тася из Мокреевки, а Тимофей из Кедровников. А встретились на берегу. Народ поглядывает, шепчутся, никак сватов Самохиным ждать, это которые родители Таисии. Ну вроде того, что свадебка скоро.
Но мокреевцы головами качают, мол не отдаст Василий дочку за Тимофея Солодовникова, не такого жениха ждут зажиточные Самохины.
Летним вечером пришла Тася домой, глаза опустила, сразу за ведро схватилась воды набрать, - это чтобы родителям в глаза не смотреть. И ведь ничего плохого не сделала, но чует сердце, отцу не понравится.
Василий Игнатьевич своим горбом добро наживал, во дворе и корова есть и теленок, и яйца куриные корзинами собирают, и жена у него в добротном ходит, и старшая Таисия не в обносках, не то что некоторые. Смотрит он на свое добро, бороденку поглаживает, душа радуется…. Но что-то тревожит его.
- Говорят, тебя у реки с Тимошкой Солодовниковым видели… чего это у кустов траву мяли?
- Тятя, так не Тимошка он, а Тимофей… и не мяли траву, только постояли, на реку смотрели…
Василий подошел к дочери, впился в нее своими жгучими глазами, они у него темные глаза-то, будто сверлят. – Гляди у меня, узнаю чего стыдного, в бараний рог согну, не погляжу, что дщерь моя кровная, вожжами накажу.
- Да что вы, тятя, зверь он какой что ли… про него только хорошее говорят…
- Знаю я Солодовниковых, все они там голодранцы, вся семья, и Тимошка такой же…
- Тятя, другое нынче время…
- Время другое, а ты, Таисия, наша дочь, и мы будем решать, за кого тебе замуж идти.
Хотел Василий еще кое-что сказать хотел, да вошла его жена Клавдия, и в глазах у нее тревога.
- Ну чего ты, будто в прорубь провалилась, чего испугалась? – спросил он жену.
- Ох, Василий, чую, коровку нашу в колхоз заберут, и курей туда же… всё, что нажили, всё под чистую.
Василий оставил Таисию и переключился на другое. В колхоз идти не желал, он и так хорошо живет, все у него имеется, трудится на себя с утра до ночи, вот и есть, что на стол поставить.
- Я своего не отдам, - мрачно сказал хозяин.
- И правильно, Вася, зачем нам свое отдавать, - согласилась Клавдия, - это же общее будет, а значит не наше. Пусть они сами со своим колхозом…
- Вот же беда от этих голодранцев, то на Таисию зарятся, то на наше хозяйство. Совсем нас хотят по миру пустить… но не бывать этому, не отдам. – Для строгости Василий стукнул кулаком по столу.
А в это время Тася сидела в горнице и уголком платка вытирала глаза. Красивые у неё глаза- такие же темные, как и у отца. Люб ей Тимофей, и никого более не надо. А сегодня так и сказал: «сватов пришлю», пусть родители отдадут тебя за меня. Тася голову опустила и потом тихо призналась, что и она согласна. Но про отца промолчала, хотя догадывалась, против будет.
Тимофей тоже наслышан был про Василия Самохина, тот еще куркуль, давно слухи ходят, дома полные закрома у него, ему неурожай не страшен.
Вытерла Таисия слезы, вышла к родителям и снова про Тимофея разговор завела, осмелела значит, сказала, что свататься приедет. Ну тут Василий взбеленился, подскочил к дочери, побагровел, фигуру из трех пальце сделал и у лица Таисии этой фигурой трясет: - А вот тебе Тимошка! Не видать как своих ушей, пока я жив! Или погибели моей желаешь?
- Да что вы, тятя, как я могу… - Тася разрыдалась. Клавдия между ними встала. Дочь оградила, кое-как успокоила Василия.
Клавдия тоже не хотела дочку Солодовникову отдавать, там ведь семья большая, ртов много, а в доме шаром покати.
Долго она потом Тасю уговаривала смириться, не перечить отцу, иначе худо всем будет.
Но разве Тасю остановишь, при первой же встрече Тимофею рассказала, не желает, дескать, отец замуж выдавать, а по какой причине – промолчала. Стыдно ей передать все слова отцовские, не хотелось обижать парня.
Обнял он ее, она ему голову на плечо положила, а сама тихо плачет, а он успокаивает: – Ну что ты, Тася, если суждено вместе быть, то так и получится. Люб я тебе?
- Люб.
- Вот и ты мне по сердцу… ты только слово никому не давай, не соглашайся за другого выходить, а уж я как-нибудь уговорю твоего отца.
- Ой, не получится. Знал бы ты какой злой теперь на меня, а тебя и ко двору не желает подпускать.
- Желает или нет, а надо пробовать, разговаривать надо, Тася, без разговора не будет уговора.
На том и решили.
Задумал Тимофей, и в самом деле, поговорить с Василием Игнатьевичем, по-хорошему поговорить, но все изменилось в один день. Слух промчался по Мокреевке, что хозяйство единоличное изымать будут, вроде того, теперь все общее, колхоз и точка. В Кедровниках уже прошлись по дворам, а кто против – тому высылка грозит. Делать нечего, потянулся народ в колхоз, может не так уж он и страшен, как о нем говорят.
Василий разозлился, ногами по полу стучит, кричит, не отдаст корову, ни одной курицы не отдаст, его это, личное, годами наживал. Это еще его дед с бабкой в Сибирь по молодости переехали, тут корни пустили, все сами наживали. И родители Василия тоже сами. А теперь все забрать? Не будет этого!
И вот уже больше, чем полдеревни своё хозяйство в колхоз отдали, а Василий – ворота на засов, двери на крючок, чтобы и на порог никого не пускать. Сидят они с Клавдией и с детьми, занавески задернуты, пес по двору бегает, чтобы чужаков не пускать… и вдруг разразился лаем пес на весь двор. Клавдия крестится, дети заплакали, Тася, как старшая, сестру и брата успокаивает, а сама тоже боится.
Делать нечего, иначе ворота сломают… вышел Василий, подошел к калитке… глядь, а там кроме Тимофея Солодовникова, никого больше нет. Дар речи потерял от такой наглости, сказал ведь Таисье, чтобы ноги Тимошкиной здесь не было, а он приперся, да еще не вовремя.
- Чего тебе? – злобно спросил хозяин.
- Пустите, Василий Игнатьевич, разговор есть. Не думайте, не свататься, мне поговорить бы…
Василий немного опешил. Если не свататься, то какого лешего ему тут надо. Открыл калитку, пса привязал, прошли под навес, там у него скамейка, но присесть не предложил.
Тимофей кисет достал, заметно, что нервничает. – Предупредить хочу… на этой неделе придут к вам, хозяйство точно заберут. А если противиться станете, то высылка грозит… всей семье.
Василий достал свой кисет. – Вот уж обрадовал, а то я не знаю…
- Ну коли знаете, так лучше отдайте, в колхозе тоже жить можно…
- А вот это видел? – Василий сложил фигуру из трех пальцев. – Накося, выкуси! Ни моего добра, ни моей Таськи не видать тебе! Ишь предупредить он явился, ну иди, заявляй на меня, авось наградят.
Тимофей стоял, не реагируя внешне, только смотрел куда-то вдаль. – Зря вы так, Василий Игнатьевич, тут ведь дело решено, это точно, да вон хоть на других посмотрите… так хоть в колхозе останетесь, а иначе вообще с нажитого места… - он повернулся к хозяину и глядя в глаза, сказал: - Я ведь понимаю, жалко, я бы тоже сопротивлялся, но тут такой расклад, что понимать надо нужды страны. Ну, допустим, продержитесь какое-то время каждый по себе, но если страна будет слабой, никто не продержится… Для государства это надо, чтобы тыл кормовой был…
- За счет меня? – спросил Василий.
- И за счёт вас тоже, и за других, по всей стране так… иначе не выживем. Будет страна, будем и мы.
- Ишь ты, какие речи у него… где нахватался?
- Да вижу все, не дурак.
- Ну может и не дурак, да только голодранец ты, Тимофей.
- Так это временно, - Тимофей показал свои сильные руки, - вот, глядите, этими руками работаю, все у меня будет, да и голова на плечах есть.
Василий, конечно, был против всего нового, но то, что говорил Тимофей, все правда. Самохин это понимал, но согласиться тяжело. На самом деле, слухи ходили, но никто вот так по-простому с ним об этом не говорил, только лозунги везде, вместо разговора. А вот Тимофей, хоть и ненавистен ему, а нашел простые слова.
Василий присел на скамейку и ладонью хлопнул рядом по ней, дав знак, чтобы Тимофей тоже присел. И Тимофей послушно присоединился.
- Легко ли с добром расстаться, это все равно, что часть себя отдать… а жить на что?
- Василий Игнатьевич, вы же рукастый хозяин, да и умный вы, вон какое хозяйство сколотили, вам ведь и в колхозе место найдется, а может и должность, да вон хоть бригадиром…
- На кой оно мне?
- Ладно, хотя бы так… ну поймите вы, это же дело времени…
- Кто тебя подослал?
- Никто. Сам пришел. Может и не пришел бы, если бы не Тася… люблю я ее.
- Таську не отдам.
- Так я и не прошу. Я только одно пришел сказать: против колхозов не попрешь, это сила, которая нам всем нужна. Такое нынче время – нужна эта сила. Подумайте, Василий Игнатьевич, вам же на пользу.
Тимофей пошел к калитке, привязанный пес облаял его, а он даже не взглянул. Василий долго сидел на скамейке, пока не вышла Клавдия.
- Ну кто там, Вася? Кто приходил- то?
- Новая жизнь приходила, - угрюмо ответил Василий.
Поздно вечером того же дня, уложив младших детей, все сидели за столом и слушали хозяина. – Не думал я, что придется добровольно согласиться, но, выхода нет… корову в колхоз… и курей тоже…
- Ой! – Ахнула Клавдия и закрыла лицо руками, зарыдав. – Да как же это? Мою кормилицу в общее стадо? А курочек… курочек… Это чего же получается, моя коровка, что по ведру с лихвой дает молока, будет вместе с коровой Кузовкиных, у которых молока кот наплакал… А куры… да мои куры по корзине яиц каждый день, а у Кузовкиных скорлупы-то не отыщешь в доме, голодранцы они…
- Цыц! – Прикрикнул Василий. – Хочешь, чтоб силком забрали, или еще хуже куда подальше сослали…
Клавдия перестала плакать, испуганно посмотрела на мужа: - Куда же еще далее, и так в Сибири живем…
- Найдут, куда. – Василий забарабанил пальцами по столу. – Прав Тимошка, плетью обуха не перешибешь…
- Тятя, это Тимофей приходил? – спросила Таисия. – Чего сказал?
- Тише ты, ишь, глазами засверкала, как про Тимошку услышала… я согласия не давала, так что не подпрыгивай…
- Так я ничего, только спросила…
- Так это Тимофей тебе такую весть принес? – удивилась Клавдия.
- Да я и сам знал, - он горестно вздохнул.
Прошла неделя, и Василий Самохин самолично расстался с собственным хозяйством, тем самым удивив односельчан. Переживал, ворчал, ругал новую власть за дверями, но смирялся. И потянулись дни, и стал втягиваться Василий постепенно, иногда с недовольством, но втягивался. Его едкие замечания, нередко, шли на пользу колхозу, и в нем уже видели человека хозяйственного, к которому надо прислушиваться.
А осенью, после уборки урожая, Тимофей лично предупредил Василия Игнатьевича, что приедет со сватами. Самохин щеки надул, в ответ ничего не сказал.
Но надо признать, сватов принял как положено, не грубил, угощенье на стол Клавдия поставила. Сваты Тимофея давай нахваливать, хозяин слушал и молчал. А потом ответ выдал: - Тимофей ваш мне не люб. Это правда. Ну так и не девка он, чтобы его любить. Но как жениха дочери принимаю. Сдается мне, далеко пойдет ваш Тимофей, он хоть и молод, а голова у него соображает, далеко видит, так что, пусть Таисия идет замуж за Тимофея. Такое мое отцовское слово.
Клавдия и Таисия замерли, когда хозяин ответ держал, думали, скандал учинит, а он «добро» дал. Таисия со слезами отца благодарила. Можно было бы и без отцовского разрешения замуж выйти, но с согласием родителей как-то спокойней. И вот получив ответ, глаза у нее на мокром месте.
- Ну и ты гляди, Тимоша, чтобы слова мои оправдались, - строго сказал Василий.
***
Той же осенью Тимофей и Таисия расписались и свадьбу сыграли, и увез муж жену на другой берег в свою деревню.
Тимофей, хоть и бедным, но толковым был, всю новую жизнь понимал и к новому тянулся. Первую технику он принимал и разбирался в ней хорошо… так бы и жили, если бы не война. У них уже двое деток было, когда призвали его на фронт, и многих как он. Опустела деревня.
Василий уже не молод был, понял за эти годы, что зять у него хороший, можно сказать, повезло с зятем. И уж очень переживал за него, всё думал, вернется ли.
Тимофей Иванович вернулся и через год возглавил родной колхоз, председателем стал. И не было ему равных в работе, с утра до вечера в полях, в трудах и заботах о людях.
Василий Игнатьевич до последнего зятем гордился и благодарен был, что отговорил от опрометчивого поступка. А всего лишь надо было поговорить, послушать толковый совет.
Рассказ, конечно, о другом, но мои соболезнования родителям ангелов Старобельска. И всем, кто потерял своих близких в прошедшие дни. Выжившим выздоровления!
Татьяна Викторова
Канал "Ясный день" и в мессенджере МАХ, можно подписаться: