Антонина Павловна как раз доставала из духовки шарлотку, когда в дверь позвонили так, будто за дверью стоял не человек, а целая пожарная часть.
Звонок дрожал, надрывался, потом замолчал и снова заорал.
— Иду я, иду! — крикнула Антонина, вытирая руки о старое вафельное полотенце. — Не скорая же помощь, Господи прости.
На площадке стояла ее внучка Лера.
Лера стояла вся в снегу, прижимая к плечу рюкзак, и смотрела так, как в семнадцать лет смотрят, когда уходят из дома навсегда. То есть обычно до ближайшей бабушки.
— Ба, можно я у тебя поживу? — спросила Лера и тут же всхлипнула. — Я больше туда не вернусь.
Антонина Павловна сразу заметила округлившийся живот под свитером и тонкие кроссовки с мокрыми мысками.
И сердце у нее, старое, сердитое, но не каменное, сразу сделалось мягким.
— Заходи, — сказала она. — Только снег отряхни. У меня коврик новый, между прочим.
Это она так сказала, чтобы не расплакаться самой.
Лера прошла на кухню, села на табурет и вдруг обняла себя руками, будто ей стало холодно не с улицы, а изнутри. Антонина поставила перед ней кружку с чаем, подвинула блюдце с шарлоткой, хотя сама еще пять минут назад решила: хватит есть мучное на ночь, давление и так скачет.
Но беременную девочку нельзя встречать пустым столом. Это Антонина знала крепче, чем таблицу умножения.
— Что случилось? — спросила она.
Лера молчала. Смотрела в чай, где плавал тонкий кружок лимона.
— Мама опять? — осторожно сказала Антонина.
— Мама сказала, что я им жизнь испортила.
— Прямо так и сказала?
— Ну... почти.
Вот это «почти» Антонине не понравилось сразу. В их семье все беды обычно начинались с этого слова, за которым правда становилась удобнее и меньше.
— А отец? — спросила Антонина.
Лера дернула плечом.
— Папа орал. Как всегда. Сказал, чтобы я сама думала, чем кормить ребенка, если такая взрослая.
Антонина вздохнула.
Ее сын Андрей был мужик неплохой, но голос имел такой, что у соседей на первом этаже ложки в стаканах звенели. Он и «передай соль» мог сказать как приговор районного суда.
— А отец ребенка? — спросила Антонина.
Лера подняла глаза. В них сразу стало столько обиды, что Антонина даже пожалела, что спросила.
— Нет его.
— Умер, что ли?
— Ба!
— А что «ба»? Ты говоришь — нет его. Я уточняю.
Лера отвернулась к окну.
— Мы не общаемся. Он не хочет. Ему не надо. Я ему сказала, он ответил: «Разбирайся сама». Все.
Антонина Павловна села напротив. На кухне щелкнул чайник; из духовки еще тянуло яблоками и корицей, а чужой смех за стенкой прозвучал совсем не к месту.
— Как зовут-то его? — спросила Антонина.
— Даня.
— Даня кто?
— Какая разница?
— Большая. Ребенок же не от святого духа, Лера.
Внучка закрыла лицо ладонями.
— Ба, пожалуйста. Не начинай тоже. Я к тебе пришла, потому что ты одна меня понимаешь.
Вот тут Антонина и попалась.
Есть слова, которые пожилую женщину обезоруживают лучше всяких слез. «Ты одна меня понимаешь» — это как ключ под коврик. Взяли и вошли.
Она поднялась, достала из кладовки чистое постельное, разложила в маленькой комнате диван, на котором обычно спала ее сестра, когда приезжала из Липецка. Сестра ворчала, что диван жесткий, но Лере Антонина постелила сверху еще два одеяла.
— Поживешь, — сказала она. — Только матери своей я позвоню.
— Не звони! — Лера вскочила так резко, что кружка звякнула о блюдце. — Ба, не надо. Они меня заберут.
— Ты не мешок картошки, чтобы тебя забирали.
— Они начнут давить. Папа будет орать. Мама плакать. Я не выдержу.
Антонина посмотрела на нее внимательно.
Лера стояла посреди кухни такая тонкая и растрепанная, что живот только сильнее делал ее похожей на обиженного ребенка. И все же было в ней что-то такое, от чего у Антонины под ложечкой неприятно кольнуло.
Слишком быстро она знала, чего бояться.
Слишком ловко расставляла всех по местам: папа орет, мама плачет, бабушка понимает.
Но вслух Антонина сказала только:
— Ладно. Утром позвоню.
— Ба...
— Утром, Лера. Я не соучастница побега. Я бабушка.
Ночь прошла беспокойно. Антонина два раза вставала пить воду, один раз заглянула к внучке. Та спала, повернувшись к стене, телефон лежал у нее под подушкой и светился тонкой полоской.
Антонина хотела было поправить одеяло, но телефон вдруг коротко завибрировал.
На экране вспыхнуло: «Д».
Просто буква.
Антонина постояла в темноте, как старая преступница у чужой тайны, и ушла к себе. Ничего она не трогала. Не тот возраст, чтобы по чужим телефонам лазить. Да и очки на кухне остались.
Утром позвонила невестка.
— Мама, она у вас? — голос у Ирины был хриплый, будто она всю ночь не спала.
— У меня.
На том конце выдохнули. Не облегченно даже, а так, как выдыхает человек, который нес тяжелые сумки и наконец поставил их на пол.
— Слава Богу.
— Ира, что у вас случилось?
— Она вам уже рассказала, наверное.
— Рассказала, что вы ее выгнали.
Ирина тихо засмеялась. Смех вышел нехороший, сухой.
— Конечно. А что ей еще рассказать? Что мы три месяца оплачиваем ей анализы, витамины, такси до консультации, а она нам врет через слово? Что Андрей вчера сорвался, потому что увидел у нее в телефоне сообщение от этого Дани? Что она уверяла нас, будто он ей больше не пишет и вообще исчез?
Антонина села на стул.
— Подожди. Она сказала, что они не общаются.
— Она и нам так сказала.
— А вы проверяли?
Ирина замолчала.
— Я не хочу лазить у нее в телефоне, мама. Но там все мутно. Она то прячет телефон, то сама путается в том, кто он ей. Пусть она сама вам скажет.
— Ира.
— Нет, мама. Я устала быть плохой. Я вчера ей сказала: или мы разговариваем честно, или я больше не знаю, как помогать. Она хлопнула дверью. Андрей, конечно, добавил своим басом, не без этого. Но никто ее не выгонял.
После разговора Антонина долго стояла у раковины и мыла одну и ту же ложку. Вода текла горячая, пар поднимался к окну, стекло запотело.
На кухню вошла Лера.
— Ты звонила маме?
— Звонила.
— Я же просила!
— А я просила снег с коврика отряхнуть. Мы обе неидеальны.
Лера насупилась.
— Ну и что она сказала?
— Что ты не совсем точно изложила события.
— Конечно. Она всегда так. У нее я всегда виновата.
— А Даня?
Лера застыла.
— Что Даня?
— Вы общаетесь?
— Нет.
Антонина вытерла ложку полотенцем, положила в ящик и закрыла его чуть громче, чем требовалось.
— Лера.
— Ба, ну что ты начинаешь? Я не хочу о нем говорить.
— Не хочешь говорить или нечего сказать?
— Он отец моего ребенка! — вдруг выкрикнула Лера. — Я имею право с ним говорить, если захочу!
Антонина даже не сразу ответила.
— Так хочешь?
Лера покраснела.
— Я сказала, не хочу о нем говорить.
— А вчера говорила «нет его».
— Я имела в виду, что нет рядом. Нет как мужчины. Он не помогает.
— Это разные вещи.
— Для тебя, может, разные. А для меня нет.
И вот тут Антонина увидела не обманщицу, а девчонку. Глупую, колючую, испуганную. Девчонку, которая сама не понимает, где у нее правда, где обида, а где желание, чтобы все одновременно пожалели и не трогали.
Она могла бы надавить. Могла бы сказать: собирай вещи, иди к матери. Но посмотрела на живот внучки и промолчала.
Два дня они жили почти мирно.
Лера просыпалась поздно и почти сразу уходила в телефон, время от времени жалуясь на тошноту. Антонина кормила ее как умела и таскала из магазина то, что внучка называла полезным, хотя лично у нее от этих хлебцев портилось настроение.
— Как можно это есть? — спрашивала она. — Картон картоном.
— Это полезно.
— Полезно — это борщ. Все остальное придумали худые злые люди.
Лера смеялась. И в эти минуты Антонине казалось, что все еще можно поправить. Вот сейчас они немного отогреются, а потом можно будет позвать Ирину с Андреем и наконец поговорить по-человечески. Семья же.
Но мелочи лезли наружу, как нитки из старого шва.
Лера вздрагивала от каждого сообщения. Один раз Антонина вошла в комнату без стука, а внучка резко перевернула телефон экраном вниз.
— Секреты? — спросила Антонина.
— Личное.
— У беременных личное обычно быстро становится семейным.
— Ба, ну не начинай.
Еще через день Лера попросила денег.
— Мне надо на УЗИ.
— Тебя же бесплатно направляли.
— Там очередь. А мне Да... — она осеклась. — То есть мне девочки сказали, что лучше платно.
Антонина подняла глаза от вязания.
— Кто сказал?
— Девочки.
— Лера.
— Ну какая разница? Просто посоветовали.
— А заплатить не посоветовали?
Лера обиделась и ушла в комнату.
Антонина осталась в кресле с недовязанным носком на коленях. За окном темнело рано, дворник скреб лопатой лед у подъезда, на подоконнике остывала чашка чая.
Она вдруг вспомнила, как Ирина, еще беременная Лерой, тоже плакала у нее на кухне. Тогда Андрей задерживался на работе, денег не хватало, ипотека давила, а Ирина боялась, что не справится. Антонина тогда сказала ей: «Родишь — и все наладится».
Глупость сказала, конечно. После родов ничего само не налаживается. Просто появляются маленькие руки, и ты уже не имеешь права развалиться окончательно.
На четвертый день позвонили из женской консультации.
Телефон Лера забыла на кухне, сама была в ванной. Аппарат лежал рядом с сахарницей и прыгал от вибрации, как живая рыба.
На экране было написано: «ЖК регистратура».
Антонина не хотела брать. Честно не хотела. Она даже отвернулась к плите. Но телефон снова зазвонил, настойчиво, по-служебному. А у беременных, как известно, то анализы, то талоны, то еще какая-нибудь бумажка, без которой вся медицина встанет колом.
Антонина взяла.
— Алло.
— Валерия Андреевна? — бодро спросила женщина.
— Это бабушка. Валерия в ванной. Что-то срочное?
— Передайте, пожалуйста, что врач перенесла прием с пятницы на четверг, на одиннадцать тридцать. И пусть она не забудет обменную карту.
— Передам.
— И еще, — женщина зашелестела бумагами. — Пусть молодой человек не приходит к кабинету заранее. У нас коридор маленький, он в прошлый раз с цветами стоял, всех беременных распугал. Сидеть негде, а он как тополь у окна.
Антонина моргнула.
— Какой молодой человек?
— Ну сопровождающий. Даниил, кажется. Он еще спрашивал про партнерские курсы. Очень переживал, смешной такой. Передайте, что курсы по вторникам, запись через сайт.
В этот момент из ванной донеслось:
— Ба, кто там?!
Антонина посмотрела на дверь ванной, потом на телефон.
— Передам, — сказала она. — Обязательно передам.
Завершила разговор.
Не с громом, не с разбитой посудой, не с музыкой, как в кино. А женским голосом из регистратуры: «Он у нас как тополь у окна».
Антонина даже улыбнулась. Не весело, нет. Но уж очень картина вышла выразительная. В голове почему-то застрял этот Даня, торчащий в тесном коридоре с цветами, как тот самый тополь у окна. А дома Лера четыре дня изображала сироту при живом сопровождающем.
Лера вышла из ванной в халате, с мокрыми волосами.
— Кто звонил?
— Твой тополь.
— Что?
— Женская консультация. Прием перенесли. И просили, чтобы Даниил не приходил заранее с цветами. Места у них мало.
Лера побледнела, потом покраснела. Краснела она всегда пятнами, как в детстве, когда съедала конфеты из серванта и уверяла, что это дедушка.
— Ба, ты не так поняла.
— Конечно. Это у меня возраст. Я теперь все понимаю исключительно поперек.
— Он просто приходил один раз.
— В прошлый раз.
— Ну два.
— И про курсы спрашивал.
Лера села на стул.
— Я не хотела говорить.
— Это я уже заметила.
— Потому что вы все сразу начинаете! Мама: «Он безответственный». Папа: «Я ему ноги выдерну». Ты бы тоже сказала, что я дура.
— Я и сейчас могу сказать, если тебе для ясности надо.
Лера всхлипнула.
— Ба...
Антонина поставила перед ней полотенце.
— Волосы вытри. Сидишь, как русалка на больничном.
Лера машинально начала тереть волосы.
— Даня не плохой.
— А какой?
— Нормальный. Просто у него сейчас сложно. Он работу ищет.
— Сколько ищет?
— Ну... давно.
— Давно — это сколько? С прошлого четверга или с прошлого царя?
Лера фыркнула сквозь слезы.
— Ба, ну хватит.
— Не хватит. Ты пришла не разбираться, а чтобы я поверила в удобную версию и встала на твою сторону, ничего не спрашивая.
Лера опустила голову.
— Я хотела, чтобы они испугались.
— Кто?
— Мама с папой.
— Чего испугались?
— Что потеряют меня. Что я могу уйти. Что я уже не маленькая.
Антонина молчала.
На кухне тикали часы, и тихо булькал суп на плите; из подъезда донеслась Тамара Ивановна, которая умела здороваться так, что становилось ясно: она все знает, даже если ничего не знает.
— А еще? — спросила Антонина.
Лера закусила губу.
— Мы с Даней хотели снять комнату.
— На что?
— Он сказал, что его друг поможет с работой.
— Друг — это профессия такая?
— Ба.
— Я спрашиваю.
— Не знаю! — Лера ударила ладонью по столу. — Я запуталась. Мне страшно отвечать за человека, которого еще нет, когда я сама не умею отвечать даже за один свой день.
И тут она заплакала уже по-настоящему.
Не красиво, не как в сериале, где слезинка катится по щеке. А с красным носом, с мокрым полотенцем в руках, с икотой. Беременная девочка, которая играла во взрослую и вдруг увидела, что взрослая жизнь не игрушечная.
Антонина подошла, обняла ее за плечи.
— Страшно — это нормально, — сказала она. — Врать из-за страха — понятно. Но не полезно.
— Ты маме скажешь?
— Скажу.
— Ба!
— А как ты думала? Мы сейчас будем строить дом для ребенка на твоих фантазиях? Он рухнет раньше, чем вы коляску купите.
Лера закрыла лицо.
— Они меня убьют.
— Никто тебя не убьет. Максимум отец твой будет ходить по кухне и пыхтеть, как старый самовар. Это мы переживем.
— А Даня?
— Даню тоже позовем.
Лера подняла голову.
— Сюда?
— Нет, на Красную площадь. Конечно сюда. Пусть приходит без цветов. У меня коридор тоже маленький.
Вечером Антонина накрыла стол.
Не празднично, но основательно: с горячей картошкой, котлетами и всем, что нашлось к чаю. Когда в семье предстоит тяжелый разговор, пустой стол только мешает. Человек на голодный желудок быстрее говорит глупости.
Первой пришла Ирина. Лицо усталое, под глазами тени, в руках пакет с мандаринами.
— Где она? — спросила она тихо.
— В комнате. Ира, только без крика.
— Я уже накричалась.
Потом пришел Андрей. Большой, мрачный, в рабочей куртке, от него пахло морозом и бензином.
— Мам, ну что за цирк? — начал он с порога.
— Снимай ботинки, артист, — сказала Антонина. — У меня пол чистый.
Андрей послушно снял.
Даня явился последним. Высокий, худой, с букетом хризантем, которые выглядели так, будто их несли через метель и два внутренних сомнения.
Антонина открыла дверь, посмотрела на букет.
— Тебя предупреждали про коридоры?
Даня растерялся.
— Что?
— Проходи. Цветы в раковину положи пока. Вазы у меня под разговоры не предусмотрены.
За столом сначала было ужасно неловко.
Лера сидела между матерью и бабушкой, как школьница перед педсоветом. Андрей смотрел на Даню так, что у того котлета застряла бы в горле, если бы он решился ее съесть. Ирина молчала и крутила в руках салфетку.
Антонина налила всем чай.
— Начнем с простого, — сказала она. — Кто кому соврал?
— Мам, ну... — Андрей дернулся.
— Я сказала, с простого. Лера соврала мне, что не общается с Даней. Вам, как я понимаю, тоже врала. Даня, ты что обещал?
Даня кашлянул.
— Я обещал устроиться на работу.
— Устроился?
— Пока нет.
Андрей хмыкнул.
— Вот.
— Андрей, я тебя не спрашивала. Твой выход будет громким, не переживай.
Даня покраснел.
— Я искал. Правда. Просто без опыта не берут.
— Курьером берут, — сказала Ирина устало. — На склад берут. В магазин берут. Было бы желание.
— Я не хочу, чтобы Лера с ребенком жила как попало, — сказал Даня вдруг тверже. — Я хотел снять комнату. Я думал, справимся.
— Думал он, — буркнул Андрей.
Лера вспыхнула.
— Пап, ну хватит!
— Нет, не хватит! Тогда завтра в девять будет не разговор, а проверка: пришел Даня на базу или опять нашел причину не прийти.
— Андрей, — тихо сказала Ирина.
Он замолчал, но руки сжал в кулаки.
Антонина смотрела на них и думала, что любят друг друга так сильно, что готовы задушить заботой. Каждый прав на одну треть, а шуму на целую коммунальную квартиру.
— Лера, — сказала она. — Теперь ты.
Внучка долго молчала.
— Я хочу, чтобы вы знали про консультацию, про Даню и про то, где я буду жить, — наконец сказала она. — Но решать за меня нельзя. Если Даня завтра не пойдет на базу, я сама это увижу. Если мы не тянем комнату, я останусь дома. Только без обысков и допросов каждый вечер.
Ирина закрыла глаза.
— Лера...
— Мам, правда. Мне нужен врач, нормальный план и чтобы Даня отвечал не словами. А не так, что вы все решаете, а я потом тайком делаю наоборот.
— А ребенок? — спросил Андрей.
— Ребенок будет жить там, где будет безопасно, — сказала Лера. — Я пока не знаю, где это. Поэтому и надо считать, а не кричать.
В кухне стало тихо.
Даже холодильник, казалось, перестал гудеть из уважения к моменту.
Ирина вдруг протянула руку и накрыла Лерину ладонь.
— Я не хотела, чтобы ты чувствовала себя позором. Я испугалась. За тебя, за ребенка, за все. Мне казалось, если я буду строгой, ты одумаешься.
— А я думала, ты меня ненавидишь.
— Дура ты моя, — сказала Ирина и заплакала.
Антонина отвернулась к чайнику. Не потому что ей было все равно. Просто когда взрослые дети плачут, старым матерям тоже хочется, а кто тогда будет доливать кипяток?
Андрей сидел мрачный. Потом тяжело вздохнул.
— Даня.
Парень выпрямился.
— Да.
— Завтра в девять приезжай ко мне на базу. Поговоришь с начальником склада. Может, возьмет на пробную смену. Работа не сахар, и держать тебя за руку там никто не будет.
Даня кивнул.
— Приеду.
— Опоздаешь — я с тобой больше не разговариваю.
— Не опоздаю.
— И цветы покупай после зарплаты, — добавил Андрей. — А не на последние.
— Хорошо.
Лера посмотрела на отца. Тот отвел глаза, потом неуклюже сказал:
— И домой возвращайся. Мать извелась.
— А ты?
— А я что, железный? — буркнул он. — Я тоже.
Лера опустила глаза.
— Я сегодня не могу.
Ирина сразу напряглась.
— Почему?
— Мне надо проснуться завтра не беглянкой, а человеком, который сам откроет дверь домой. Можно я еще одну ночь у бабы побуду?
Андрей открыл рот, но Антонина подняла палец.
— Можно.
— Мам...
— Можно, Андрей. Завтра придете за ней спокойно. А сегодня пусть все переварят.
Ирина медленно кивнула.
— Хорошо. Но больше без побегов, Лера.
— Хорошо.
— И без тайных спектаклей, — добавила Антонина.
Лера кивнула уже тише.
— Хорошо.
У подъезда Андрей вдруг сказал:
— Мам, я правда орал?
Антонина посмотрела на сына.
— Андрюша, когда ты шепчешь, у меня занавески шевелятся.
Он усмехнулся.
— Понял.
— Понять мало. Ты с дочерью говори, а не командуй. Она теперь сама мать будет.
На следующий день Лера ушла домой не с рюкзаком беглянки, а с пакетом Ирины, недоеденными мандаринами и строгим обещанием звонить бабушке не только тогда, когда жизнь опять станет похожа на пожарную часть.
Даня, как потом выяснилось, на базу пришел. Устал, замерз, но пришел. На пробную смену его взяли, а Андрей с ним разговаривал нормально, хотя у Андрея это все равно выглядело немного угрожающе.
А хризантемы, те самые, Антонина все-таки поставила в вазу.
Цветы простояли недолго, осыпались через три дня. Зато разговор, который начался из-за них, задержался в доме надолго.
И это было важнее любых цветов.