«Оберечься бы надобно… волчья судьба его ожидает… волчья!»
Малуша, вздрогнув, очнулась от накатившей дремоты и торопливо закачала зыбку, в которой начал ворочаться Еремей. Что это сызнова за пакость ей привиделась? Все с сыном ладно будет, уж она его в обиду никому не даст! Волчья судьба… никак, и Еремею предначертано стать оборотнем, подобно Ведагору? Но Ведагор – прежде всего чародей, а уж потом – оборотень. Обращаясь в зверя, он сохраняет человеческий разум, а это – главное.
Утихомирив дите, Малуша взяла в руки деревянную фигурку волка, что нынче утром отдал ей Ведагор, и вгляделась в нацарапанный на ней тайный знак. Как его следовало истолковать, травница не ведала, но верила: он и впрямь убережет сына, оградит от возможных бед.
Малуша провела большим пальцем по гладкой поверхности дерева и задумчиво положила волка обратно в зыбку.
«Ведагор правду молвил! – проносилось в ее голове. – Сыну моему защита надобна! Всяческого зла вокруг довольно… но ведь окрестили мы его… нешто Господь не защитит? Само собою, как без этого! А сердцу все равно тревожно… пущай лежит тут отцовский гостинец! Чай, и впрямь Еремею спокойней спаться будет…»
Малуша замурлыкала колыбельную, и ее сызнова начала одолевать липкая дремота. Желтый свет лучины трепетал на бревенчатых стенах, баба Светана шуршала за столом сухими травами, разбирая их по туескам, и пряный запах наполнял горницу…
- Чтой-то долго Третьяка нету, - подала голос старуха, и Малуша прервала пение, очнувшись от полусна.
- Чего молвишь, бабушка?
- Сказываю, стемнело ужо, а их все нету! Пора бы…
Внезапно в сенях послышались шаги и в дверь горницы тихонько, но настойчиво постучали.
Малуша вздрогнула:
- Ты избу не заперла, бабушка?
- Как же: Третьяка ведь дожидаемся!
Дверь приотворилась, и на пороге показался Стемир.
- Вечер добрый вам! – гаркнул было он, и Еремей сызнова встрепенулся в зыбке.
- Ш-ш-ш! – шикнула на него Малуша. – Дите спит!
Бабка Светана знаками подозвала Стемира ближе.
- Не серчайте… - понизив голос, проговорил он. – Я бы и не сунулся на ночь глядя, да у женки моей, Улиты, живот скрутило… лежит, бедная, с самой вечери на лавке… приискала ты бы ей чего, баба Светана, а? Христом-Богом молю!
- Садись, - махнула на него рукой старуха. – Сейчас покумекаю… чего не то съела, поди, Улита-то?
- Дык… всяко может статься! – пожал плечами Стемир. – На грибы она налегала за вечерей… да грибы, кажись, ладные были…
- Ох-ти…
Бабка Светана закопошилась в углу, а Стемир вопросил Малушу:
- Третьяк-то где?
- С базара еще не воротился.
- Стемнело ужо…
- Ох, не рви душу, Стемир! – отмахнулась старуха. – Сама мыслю, не стряслось ли чего! Вот… сыскала… гляди: из этого отвар состряпать надобно. Половину мешочка оставьте до завтра. Уразумел?
- Угу! А чего тут?
- Травки целебные, корешки сушеные да толченые…
- Благодарствую, баба Светана! Кабы не ты…
- Ступай, ступай! Да пущай Улита, окромя отвара, покамест крошки в рот не берет… покуда не полегчает…
- Угу…
Не поспел Стемир покинуть горницу, как на дворе послышался говор, а в сенях – чья-то тяжелая поступь. Спустя пару мгновений дверь порывисто отворилась, и на пороге возник Третьяк. Вид у него был не шибко довольный, а, завидев в горнице Стемира, он и вовсе помрачнел.
- Пошто не встречаете? Али не ждали?
- Дык… сынок! – всплеснула руками бабка Светана. – Как же – не ждали-то? Мы и избу не запирали! Вот, Малуша Еремея баюкает, а я с травами вожусь…
- А ты тут пошто? – Третьяк одарил Стемира недобрым взглядом.
- За снадобьями заходил: Улите худо. Как на базаре-то? Всего навезли?
- Чего надобно было, того и навезли!
- Подсобить с мешками-то?
- Сами разберемся. Ступай!
И, дождавшись, когда Стемир выйдет вон, Третьяк бросил:
- В сенях нынче все сложим, а поутру смекну, что куда. Нынче темно ужо, ничего не видать.
- Добро, добро, сынок! – закивала бабка Светана.
Еремей пробудился от шума, и Малуша принялась сызнова его убаюкивать. Третьяк поморщился:
- Чего ему не спится-то? Чай, пора бы уж.
- Толкотня его растревожила, - тихо отозвалась Малуша. – Сейчас, утихомирится, я на стол тебе соберу!
- Некогда покамест, - буркнул Третьяк и отправился на двор таскать мешки.
Управившись, он заглянул в горницу и приметил, что стол накрыт к поздней вечере.
- Ужо сладили? – подивилась бабка Светана.
- Ну. Балуй с Вешняком восвояси покатили.
- Ох-ти! Садись вечерять, сынок, покуда похлебка не простыла! Малуша на стол собрала.
- После поспею. Ополоснуться на дворе охота. Принеси мне рубаху чистую, - наказал Третьяк жене и скрылся за дверью.
Когда Малуша вышла на двор с чистой одежей, уже совсем стемнело. Третьяк, фыркая, ополаскивался из большой кадки, вода в которой прогрелась за день. Травница тихо подошла ближе и стала рядом с мужем.
- Пошто эдак поздно воротились? – вопросила она. – Мы с бабушкой тревожиться начали.
- Неужто? А я мыслил, некогда тебе тут тосковать было. Стемир, вона, тут как тут, едва я – за ворота!
- Да чего ты околесицу несешь, Третьяк? – всплеснула руками Малуша. – Он аккурат перед вашим возвращением заглянул. Улите худо… живот у нее скрутило… лежит – подняться мочи нету.
- Ну-ну… - хмыкнул Третьяк. – Охотно верю…
- Да будет ужо! Дался тебе этот Стемир, ей-Богу. Сам ведаешь, он и не мыслил ко мне прежде свататься.
- Свататься не мыслил, а тропку к дому протоптал.
- Напраслину на него возводишь! Жена у него молодая, пошто ему к нам хаживать без дела?
- А я не запамятовал, как он с тобою зубоскалил при любом удобном случае!
Малуша закатила глаза:
- Что было, то прошло, Третьяк! Чего прошлое ворошить? Нынче свои у него заботы.
- Э, нет! Сказывал я тебе, что до истины докопаюсь! Все про твою зазнобу вызнаю, все… дай токмо время!
- Да Стемир тут не при чем! – воскликнула травница со слезами на глазах.
- Вот как? – тихо, но угрожающе произнес Третьяк. – Пошто ж ты эдак встревожилась-то, а?
- Потому как несправедлив ты ко мне! И Стемира в покое оставь. Никогда прежде он мне не был люб.
- А кто ж был?
Малуша оставила вопрос мужа без ответа. Молча подала ему утирку*, чистую одежу и приняла старую. Переодевшись, Третьяк вдруг приобнял травницу за плечи и проговорил в самое ухо:
- Кто люб-то, а?
- Никто! – выпалила Малуша.
- Я выбью из тебя правду, выбью! Дай токмо срок…
Рука его соскользнула с плеч жены, и он с силой схватился за косу, потянув вниз – так, что Малуша вскрикнула.
- Оставь! Больно!
- Больно? – издевательски вопросил Третьяк и отпустил косу жены. – А мне, мыслишь, не больно это все терпеть?!
- Чего терпеть-то?
- Бездушие твое! Не слепой я, чую: другой тебе сердце му́тит, потому и житья нам с тобою нету!
- Будет тебе выдумывать, - отозвалась Малуша дрогнувшим от досады голосом. – Довольно подозревать меня! Сам ты, Третьяк, думы черные в сердце носишь, а меня винишь во всем! Прежде сказывал, лю́ба я тебе, а нынче что? Токмо лаешься… все тебе не так да не эдак…
- А как не лаяться, коли я для тебя – все равно, что пустое место?! Почитать жена мужа должна! Почитать да любить!
Третьяк смолк, едва сдерживая гнев. Отдышавшись, он процедил сквозь зубы:
- Я тебе бусы алые с базара привез! Там, в коробах… идем в дом, горячего похлебать охота!
И он шагнул к крыльцу, мимоходом грубо задев жену плечом.
Бабка Светана поджидала их в горнице, приглядывая за Еремеем.
- Кажись, утихомирился! – кивнула она в сторону зыбки. – Ну, садись, сынок, похлебай горячего! Чего на базаре-то слыхать?
- Все, как и прежде, - буркнул Третьяк. – Дюже зерно вздорожало…
- Ох, беда… а в грядущем году, слыхивала я от баб, вовсе неурожай пророчат старцы…
- Каковы еще старцы?
- Ну как же, завсегда в Медвежьем Углу они в базарные дни сбираются да людям вести из разных краев сказывают. Порою, вот, и пророчат чего… не видал ты их там?
Третьяк хмыкнул:
- Видал. Больше заради потехи они там толкутся, вестимо. Народу-то завсегда пища для сплетен надобна. Откудова этим старикам знавать, чего в иных местах делается?
- Дык… сынок… они – люди старые, жизнь видавшие. Как и я, почитай… токмо я-то дальше Медвежьего Угла отродясь не бывала, а они ходят по окрестным деревням, сбирают вести, а после народу-то сказывают…
- Пустомели! – презрительно фыркнул Третьяк. – Краем уха слыхивал, про князя новгородского они вещали. Балуй с Вешняком хаживали слушать.
- Ну, ну? – оживилась бабка Светана.
- Чего – ну? Где эти немощные старики, а где – князь? Разве правда им ведома? Наплетут всякого, а народ слепо верует их словам. Бают-то складно, а толку?
- Дак чего, чего бают-то?
Третьяк скривился:
- Нешто сплетни пересказывать?
- Авось, и не сплетни! Старцы-то не станут Бога гневить, напраслину на князя возводить!
- Хм-м… вещали они, что плох князь нынешний. Вестимо, недолго ему осталось…
- Ох-ти!
Бабка Светана всплеснула руками и сочувственно покачала головой, будто бы это касалось ее собственных сродников.
- Еще сказывали чего-то про лекарей княжьих… да мне охоты тому внимать не было. А вот о том, пошто соль вовсе стала на вес золота, я бы послушал… да токмо о важном-то и не толковали: здравие князя народ обсуждал.
- Спаси и сохрани! – старуха трижды осенила себя крестом. – Экая хворь, видать, к нему привязалась!
Третьяк вопросил:
- А ты бы, баба Светана, сумела князя от немочи исцелить?
- Кабы ведать еще, что за немочь, - вздохнула старуха. - Травница я, а не Господь Бог! Есть таковые хвори, что простому человеку не под силу побороть даже премудростью знахарской… вот, отец твой, Гладила…
- Не станем нынче об этом, - перебил Третьяк, и взгляд его потемнел. – Поди, Малуша, вон тот короб открой! Гостинцы там с базара.
- Каков? Этот?
- Угу.
- Ох, да тут платки, никак! Нитки…
- Далее гляди. Бусы там алые.
- Взаправду!
Малуша вытянула из короба нитку бус и приложила к груди. Бабка Светана заохала:
- Дюже любо! Ну, Третьяк!
- Благодарствую, - опустила взгляд молодая травница.
- Разве эдак мужа благодарить надобно? – усмехнулся тот. – Подойди, обними хоть!
Вспыхнув, Малуша шагнула к сидящему Третьяку, крепко обняла его за шею и поцеловала.
Бабка Светана спохватилась:
- Ох-ти! Время-то позднее! Ложиться надобно. Тебе бы отдохнуть, сынок, с дороги-то долгой.
- Поспеется. Завтра поутру с припасами разберусь, а после в лес с Малушей отправимся.
- Заради чего это? – переменилась в лице травница.
- А желаю поглядеть, где ты хаживаешь, далече ли травы сбираешь. Али тебе более в лес не надобно?
- Надобно!
Бабка Светана с опаской глянула на Третьяка:
- Чего это ты, сынок? Сказывал же прежде, бабское это дело!
- Само собою, бабское. Я ваши цветы рвать и не мыслю. По грибы пойду… давненько уж не бывал в лесу-то! Не до праздных блужданий: работу как бросишь? А тут поразмыслил я да порешил - наведаюсь... и за Малушей пригляжу. А ты, баба Светана, с Еремеем останешься.
- Добро, сынок, добро… - закивала старуха, косясь на внучку.
Когда разбрелись по углам, Третьяк вопросил жену, понизив голос:
- Пошто это ты с лица-то спала?
- Я?
- Ну. Али с мужем неохота побыть на промысле? Мы ведь прежде еще вместе в лес не хаживали.
- Значится, так тому и быть.
- Хм-м. Ты уразумей, Малуша, - вкрадчиво проговорил он, - я тебе хорошим мужем желаю быть! Желаю все о тебе ведать, все… где травы да коренья сбираешь, кому снадобья готовишь, из чего похлебку мне стряпаешь…
Третьяк подошел к жене вплотную и одной рукой обхватил ее за талию, а другой – провел по волосам. После выдохнул в самое ухо:
- А перво-наперво ведать желаю, что на уме у тебя творится, лю́бая моя! Али права на то не имею?
- Имеешь… - Малуша сглотнула ком в горле.
- То-то и оно!
Третьяк скользнул пальцами к ее шее и, натянув алые бусы удавкой, яростно сжал их в кулаке. Травница от неожиданности вздрогнула и судорожно захватала ртом воздух.
- Славные бусы! – медленно, сквозь зубы проговорил он. – Дюже хороши! Ты теперича почаще их носи, дабы обо мне помнить!
Ослабив хватку, Третьяк отпустил Малушу и неторопливо растянулся на лежанке, не спуская с нее взгляда.
________________________________
*Утирка – на Руси – повседневное полотенце для рук и лица (прим. авт.)
Назад или Читать далее (Продолжение следует)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true