Япония. Эпоха Сэнгоку.
Глава 21
Звон мечей стих так же внезапно, как и начался. Каэдэ стояла у входа в подземелье, прижавшись спиной к холодной каменной стене, и слушала, как внизу, в глубине скалы, затихают последние звуки боя: хриплый вскрик, удар железа о камень, затем — тишина, тяжёлая и вязкая, словно вода в подземной реке. Её сердце колотилось где-то в горле, а пальцы, сжимавшие рукоять кайкэн, побелели от напряжения.
Из тёмного провала лестницы показался самурай. Тот самый молодой парень с испуганным лицом, которому она крикнула о враге. Теперь его лицо было забрызгано кровью — чужой, судя по тому, как ровно он дышал, — а в руке он держал окровавленный вакидзаси. Он поклонился Каэдэ, тяжело переводя дыхание.
— Госпожа, — выдохнул он, — враг схвачен. Он ранен, но жив. Мои люди держат его в камере у Ворот Воды.
Каэдэ перевела дух. Жив. Это было главное. Мёртвый «Коршун» унёс бы свои тайны в могилу. Живой — заговорит.
— Кто он? — спросила она, и голос её прозвучал хрипло, словно после долгого крика. — Вы узнали его?
Самурай замялся, отводя глаза.
— Это... госпожа, это Томэ. Кладовщик.
Каэдэ замерла. Томэ. Старый Томэ с маленькими глазками и скрипучим голосом. Тот самый, чьи счёты она проверяла, чей запах — старое дерево и сушёная рыба — она запомнила в кладовой. Тот, кто имел доступ и к кухне, и к припасам, и к тайным ходам. Тот, кто дрогнул при слове «Химэдзи».
— Ведите меня к нему, — приказала она.
В камере Ворот Воды царил хаос. Обрушенные камни громоздились у выхода в реку, перекрывая путь воде, и она, не находя выхода, поднялась почти до колена. В свете факелов, которые держали стражники, вода казалась чёрной и маслянистой, а по её поверхности плавали щепки и обрывки водорослей. Запах стоял тяжёлый — сырой камень, речной ил, кровь и едкий дух страха.
У стены, привалившись к мокрым камням, сидел Томэ.
Его лицо, обычно непроницаемое, теперь было искажено болью и яростью. По виску стекала струйка крови, смешиваясь с водой и грязью. Одежда — добротное полосатое косодэ — была разорвана на плече, и сквозь прореху виднелась татуировка. Та самая, которую Каэдэ заметила мельком в свете фонаря: иероглиф «Коршун», грубо выведенный тёмно-синей тушью. Руки кладовщика были связаны за спиной грубой пеньковой верёвкой, а у ног валялся короткий меч, отобранный стражей.
Увидев Каэдэ, он поднял голову. Его маленькие глазки, обычно прячущиеся в складках век, теперь смотрели прямо, и в них горела такая лютая, нерастраченная злоба, что Каэдэ невольно отшатнулась.
— Дочь Акамацу, — прохрипел он, и его голос, лишённый обычной скрипучести, звучал почти торжественно. — Я знал, что ты придёшь. Знал, что ты — змея в нашем доме.
— В вашем доме? — переспросила Каэдэ, и её голос зазвенел от гнева. — Ты служишь клану Такэда, ешь их рис, носишь их герб. И ты называешь это своим домом, готовя предательство?
Томэ усмехнулся, обнажая щербатые, жёлтые от старости зубы.
— Я служу не Такэда, девочка. Я служу законному сёгуну, Асикага Ёсиаки. А твой муж и его брат — выскочки, провинциальные псы, возомнившие себя волками. Они забыли своё место. Я лишь напоминал им.
В камеру, тяжело опираясь на посох, спустилась О-Рин. Её лицо в свете факелов казалось вырезанным из старого камня — такое же суровое и неподвижное. Она встала рядом с Каэдэ и долго смотрела на связанного кладовщика.
— Томэ, — произнесла она, и в её голосе не было ни гнева, ни удивления, только бесконечная, ледяная усталость. — Ты служил моему мужу. Ты знал Кацуёри ещё мальчиком. Как ты мог?
Старик сплюнул кровью на каменный пол.
— Твой муж, госпожа, был хорошим господином. Но его брат Сингэн — демон. Он погубит этот клан своей гордыней. Ёсиаки обещал сохранить земли Такэда, если они перейдут под его руку. Я спасал клан, а не губил.
— Ты спасал свою шкуру и свои мешки с золотом, — отрезала О-Рин. — Я видела счета, Томэ. Ты годами воровал рис и соль, откладывая на чёрный день. А когда пришёл Ёсиаки со своими посулами, ты решил, что чёрный день настал.
Она повернулась к страже.
— Обыщите его каморку. И кладовые. Всё, что найдёте, — ко мне.
Потом она перевела взгляд на Каэдэ.
— Идём. Здесь больше нечего делать. Пусть сидит и думает о своей участи. У нас есть дела поважнее.
Они поднялись в жилую часть замка. Здесь уже царила суматоха: слуги с испуганными лицами жались к стенам, самураи бегали с факелами, проверяя посты, а со стен доносились крики дозорных, усиливающих охрану. Замок, только что мирно спавший, превратился в разворошённый улей.
В Женских покоях О-Рин опустилась на подушку у хибати и жестом велела Каэдэ сесть рядом. Её руки, обычно такие твёрдые, чуть дрожали, когда она наливала чай.
— Мы схватили «Коршуна», — сказала она, протягивая чашку Каэдэ. — Но это ещё не конец. Ты слышала, что он сказал в камере? Завтра, в ночь равноденствия, люди Ёсиаки должны были войти через Ворота Воды. Томэ должен был открыть ворота изнутри. Но он пойман. Значит ли это, что атака отменяется?
Каэдэ задумалась, грея руки о горячую керамику.
— Нет, — ответила она медленно. — В камере был ещё один человек. Тот, с гербом павловнии. Он уплыл по реке до того, как рухнули камни. Он знает, что Томэ схвачен. Он может предупредить остальных. Или, наоборот, решить, что без Томэ план провалился, и отступить.
О-Рин кивнула.
— Мы не знаем, сколько их. Где они прячутся. И главное — где сейчас монах Рёкан?
Словно в ответ на её вопрос, дверь фусума отъехала, и вошла Юки, старшая камеристка. Её лицо было бледным, а руки теребили край фартука.
— Госпожа, — обратилась она к О-Рин, — монах Рёкан... Его нет в молельне. И в его келье тоже. Мы обыскали всё восточное крыло. Он исчез.
Каэдэ и О-Рин переглянулись. Вот оно. Связной ускользнул.
— Когда его видели в последний раз? — резко спросила О-Рин.
— Перед самым обвалом, госпожа. Одна из служанок видела, как он выходил из молельни с маленьким узелком. Сказал, что идёт молиться к горному ручью, как делал иногда. Больше его не видели.
О-Рин ударила посохом об пол.
— Ушёл. Предупредить своих. Значит, они знают, что Томэ схвачен. Но они не знают, что мы знаем об их планах. Это даёт нам немного времени.
Она повернулась к Каэдэ.
— Мы должны отправить гонца к Кацуёри. Предупредить его, что замок в опасности, и, возможно, на него самого готовится покушение в пути. Он должен вернуться немедленно.
Каэдэ вскочила.
— Я напишу письмо. Пошлите самого быстрого всадника.
Она бросилась в свою спальню, где хранились письменные принадлежности. Достала лист плотной бумаги васи, растёрла тушь на камне судзури и, обмакнув кисть, начала писать. Рука дрожала, и первые иероглифы вышли неровными, но она заставила себя успокоиться.
«Мой господин.
Заговор раскрыт. Кладовщик Томэ схвачен. Он — «Коршун», слуга Асикага Ёсиаки. Монах Рёкан сбежал. В ночь равноденствия ожидалось нападение на замок через Ворота Воды. Мы не знаем, отменят ли они атаку или ударят иначе. Замок готовится к обороне.
Умоляю вас: будьте осторожны в пути. Возможно, покушение готовится и на вас. Возвращайтесь скорее.
Ваша жена, Каэдэ»
Она запечатала письмо своей личной печатью — не гербом Акамацу, а маленькой печаткой с цветком клёна, которую муж подарил ей вскоре после свадьбы, без слов положив на подушку. Единственный жест, который можно было принять за ласку.
Гонца отправили немедленно. Молодой самурай на самом быстром коне вылетел из ворот, едва они приоткрылись, и скрылся в ночной темноте. Каэдэ смотрела ему вслед с крепостной стены, кутаясь в накидку. Ночь была холодной, звёздной, и где-то в горах выли волки.
Она молилась, чтобы гонец успел.
Остаток ночи прошёл без сна. Каэдэ вместе с О-Рин обходила посты, проверяла запасы оружия и воды, успокаивала перепуганных служанок. Замок готовился к осаде, хотя никто не знал, будет ли она.
Под утро, когда небо на востоке начало сереть, в ворота постучали. Не гонец — он бы не вернулся так скоро. Это был Гэнсукэ. Старый мастер, мокрый и дрожащий, вошёл во двор, опираясь на двух молодых слуг.
— Госпожа, — прохрипел он, увидев Каэдэ. — Я был у реки. Следил, как вы велели. Человек с павлонией... он вернулся. С ним ещё пятеро. Они пытались расчистить завал, но не смогли. Тогда они ушли вниз по реке, к старой рыбацкой деревне. Я слышал, как они говорили: «Без Томэ не войти. Придётся ждать сигнала из Дзэнкодзи и ударить снаружи, когда Кацуёри вернётся».
Каэдэ похолодела. Они не отступили. Они изменили план. Теперь они ударят не по замку, а по возвращающемуся Кацуёри. Устроят засаду на горной дороге.
— Когда? — спросила она. — Когда он должен вернуться?
— Через два дня, госпожа. К вечеру после равноденствия. Они знают его путь. Они будут ждать у перевала.
Каэдэ повернулась к О-Рин. Старая женщина стояла рядом, и её лицо было мрачнее грозовой тучи.
— Мы должны предупредить его, — сказала Каэдэ. — Послать второго гонца. Или... — она запнулась, и в её глазах вспыхнула решимость. — Или я поеду сама.
О-Рин покачала головой.
— Это безумие. Ты не воин. Ты не знаешь дороги. Тебя убьют или возьмут в плен.
— Я не могу сидеть здесь и ждать, пока его убьют! — вскричала Каэдэ, и её голос сорвался. — Я... я должна что-то сделать.
О-Рин долго смотрела на неё. Потом медленно кивнула.
— Хорошо. Ты поедешь. Но не одна. Я дам тебе охрану — двух лучших самураев из тех, что остались. И Гэнсукэ поедет с тобой. Он знает каждую тропу в этих горах. Вы поедете тайно, не по главной дороге, а старой тропой ямабуси. Если повезёт, вы перехватите Кацуёри до того, как он попадёт в засаду.
Она взяла Каэдэ за плечи и заглянула в глаза.
— Береги себя, дочь. И привези моего сына живым.
Каэдэ сжала её сухие, морщинистые руки.
— Обещаю.
Рассвет только занимался над горами, когда Каэдэ, переодетая в мужское дорожное платье — хакама из синей конопли, куртка хаори с капюшоном и кожаные сапоги, — садилась на смирную серую кобылу. Её волосы были спрятаны под соломенную шляпу каса, а за поясом, рядом с кайкэн, лежало письмо мужа с цветком клёна — талисман, который она взяла с собой. Рядом гарцевали два молодых самурая с мрачными, решительными лицами, а впереди, на низкорослом горном коньке, уже ждал Гэнсукэ.
Ворота замка открылись, и маленький отряд выехал в серый предрассветный туман. Каэдэ не оглядывалась. Она смотрела только вперёд, туда, где за перевалами, в храме Дзэнкодзи, её муж ещё не знал, что смерть ждёт его на обратном пути.
До Осеннего равноденствия оставалось два дня.
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))