Япония. Эпоха Сэнгоку.
Глава 17
Молельня замка располагалась в восточном крыле, в самой старой части строения, примыкающей к скале. Говорили, что на этом месте ещё до постройки замка стояла хижина отшельника ямабуси, и дух гор до сих пор обитал в этих стенах, внемля молитвам и проклятиям одинаково бесстрастно. Каэдэ направилась туда ранним утром, когда туман ещё клубился во дворе, а слуги только начинали разжигать очаги.
Она надела самое скромное своё платье — косодэ из серой конопляной ткани, подпоясанное узким оби без украшений, и покрыла голову куском небелёного шёлка, как делали простые женщины, идущие в храм. Ей нужно было выглядеть паломницей, а не госпожой замка. В рукаве, как всегда, лежал кайкэн, а за оби — маленький мешочек с рисом для подношения, чтобы отвести подозрения.
Архитектура молельни разительно отличалась от жилых покоев. Здесь не было ни ярких росписей, ни лакированных балок. Стены из грубого камня, потемневшего от копоти сотен поминальных свечей, уходили ввысь, к низкому сводчатому потолку, где терялись в полумраке. Пол был выложен холодными каменными плитами, отполированными до блеска бесчисленными коленопреклонениями. Вдоль стен стояли деревянные стелы соба с вырезанными именами павших воинов Такэда — сотни имён, уходящие рядами вглубь, словно войско, застывшее в вечном строю. Перед стелами мерцали масляные лампады андон, и их свет дрожал на каменных лицах небольших статуй Дзидзо — защитника путников и умерших детей, — что стояли в нишах.
В центре молельни возвышался главный алтарь буцудан — массивное сооружение из чёрного дерева, украшенное резными лотосами и позолоченными фигурами буддийских божеств. Перед алтарём на бронзовых подставках лежали подношения: горки риса, фрукты, ветки сакаки и маленькие пирамидки из соли. В воздухе витал густой аромат ладана сэнко, смешанный с запахом старого воска и сырого камня.
Монах был там.
Он стоял на коленях перед алтарём, спиной ко входу, и монотонно читал сутру, ударяя в маленький деревянный барабан мокугё, похожий на рыбу. Звук был глухим, ритмичным, завораживающим — ток-ток-ток, словно сердце самой горы. На нём было всё то же серое коромо с широкими рукавами, перехваченное на поясе простой верёвкой, и соломенные сандалии, оставленные у входа. Его голова была обрита наголо, и в свете лампад блестела, как речная галька.
Каэдэ бесшумно опустилась на колени у дальней стены, возле статуи Дзидзо, и сделала вид, что молится. Она положила перед собой горстку риса из мешочка, сложила руки в молитвенном жесте гассё и замерла, опустив глаза. Но всё её внимание было приковано к монаху.
Он читал сутру, но его голос звучал странно — не монотонно-умиротворённо, как у храмовых служителей, а напряжённо, с едва заметной хрипотцой. Каэдэ украдкой наблюдала за ним. Его спина была прямой, но плечи чуть приподняты, словно он ждал удара. Рука, ударявшая в мокугё, двигалась резче, чем требовал ритуал. А на левом рукаве, чуть ниже локтя, темнело то самое маслянистое пятно, которое она заметила вчера.
Она сидела неподвижно, сливаясь с тенями. Время текло медленно, как вода в старом колодце. Монах закончил сутру, поклонился алтарю до земли и поднялся. Он повернулся, чтобы взять с полки новую пачку благовоний, и Каэдэ увидела его лицо в профиль.
Худое, с впалыми щеками и острым, как лезвие, носом. Кожа бледная, с сероватым оттенком — нездоровая бледность человека, редко бывающего на солнце. Глубоко посаженные глаза под нависшими надбровными дугами, с тёмными кругами, какие бывают от бессонницы или... от ночной работы. На правой скуле — тонкий, едва заметный шрам, уходящий к уху.
Он не заметил её, поглощённый своим делом. Взял благовония, зажёг от лампады и воткнул в песок перед статуей Будды. Затем подошёл к одной из стел с именами павших и начал протирать её тряпкой, смоченной в чаше с водой. Его движения были быстрыми, сноровистыми — не как у монаха, а как у человека, привыкшего к физической работе.
Каэдэ поднялась и бесшумно двинулась к выходу. Но у самых дверей её остановил звук.
— Госпожа.
Голос был тихим, но отчётливым, как удар мокугё. Каэдэ замерла. Она не оборачивалась.
— Госпожа Акамацу, — повторил монах. — Вы пришли помолиться за брата?
Она медленно повернулась. Монах стоял в нескольких шагах от неё, держа в руках тряпку. Его глаза, тёмные и глубокие, смотрели на неё без страха, но и без вызова. Скорее с любопытством.
— За брата? — переспросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Здесь нет таблички моего брата. Он был врагом Такэда.
— Таблички нет, — согласился монах. — Но дух его здесь. Все духи павших воинов приходят сюда в дни равноденствия. Таков закон Сюбун. Границы между мирами истончаются.
Он сделал шаг к ней. Каэдэ не отступила, хотя внутри всё сжалось.
— Вы хорошо знаете законы духов, — сказала она. — А законы живых? Вы всегда служите в этом замке?
Монах чуть склонил голову набок.
— Я пришёл сюда полгода назад, госпожа. До этого служил в храме Дзэнкодзи. Господин Кацуёри взял меня в замок для проведения ритуалов.
Дзэнкодзи. Тот самый храм, куда Кацуёри должен отправиться на равноденствие. И откуда, возможно, придёт сигнал к атаке.
— Как ваше имя, святой отец? — спросила Каэдэ.
— Рёкан, — ответил он. — Просто Рёкан.
Он поклонился ей — низко, как подобает монаху перед госпожой, но в его поклоне чувствовалась какая-то скрытая ирония. Когда он выпрямился, их взгляды встретились, и Каэдэ увидела в его глазах что-то, от чего по спине пробежал холод. Не злобу. Понимание. Он знал, что она подозревает его. И его это не пугало.
— Да пребудет с вами милость Будды, госпожа, — произнёс он и вернулся к своей работе, словно разговор был окончен.
Каэдэ вышла из молельни, и только в галерее позволила себе выдохнуть. Её руки дрожали. Этот человек знал. Знал, что она следит. И дал ей понять это, не сказав ни слова напрямую.
Вечером она рассказала обо всём О-Рин. Старая женщина сидела у хибати, закутавшись в тёплое одеяло, и слушала, не перебивая. Когда Каэдэ закончила, она долго молчала, глядя на угли.
— Рёкан, — произнесла она наконец. — Я помню, как он появился. Кацуёри привёз его из Дзэнкодзи после какой-то битвы. Сказал, что монах спас ему жизнь, выходил после ранения. С тех пор он служит в замке. Я никогда не обращала на него внимания. Монахи — они как тени, их не замечаешь.
— Он что-то знает, — сказала Каэдэ. — О «Коршуне», о заговоре. Возможно, он сам замешан. А возможно... он тот самый «преданный человек», о котором писал отец.
О-Рин покачала головой.
— Может быть. А может, он просто сумасшедший отшельник, который видит духов и говорит загадками. Нужно узнать больше.
Она подозвала служанку и что-то шепнула ей на ухо. Та исчезла и вернулась через четверть часа с Гэнсукэ. Старый мастер вошёл, кряхтя и опираясь на посох, и опустился на колени у входа.
— Гэнсукэ, — обратилась к нему О-Рин. — Ты знаешь монаха Рёкана?
Старик пожевал губами, обнажая редкие зубы.
— Знаю, госпожа. Тихий человек. Молится много. Но... — он замялся.
— Говори, — велела О-Рин.
— Я видел его ночью, госпожа. Несколько раз. Он выходит из замка через малые ворота у кухни и уходит в лес. Возвращается перед рассветом. Я думал, он молится духам гор, ямабуси так делают. Но вчера... — Гэнсукэ понизил голос. — Вчера я видел, как он разговаривал с кем-то у Ворот Воды. Со стороны реки. Я не разглядел лица второго человека, но слышал голос. Грубый, низкий. Такой же, как у того, в саду.
Каэдэ и О-Рин переглянулись.
— Что они говорили? — спросила Каэдэ, чувствуя, как сердце колотится в горле.
— Монах сказал: «Всё готово. Ждём знака из Дзэнкодзи». А второй ответил: «Коршун будет доволен». Потом они разошлись. Монах вернулся в замок, а второй ушёл вниз по реке.
В комнате повисла тишина. О-Рин первой нарушила её:
— Значит, Рёкан — связной. Он передаёт сообщения между замком и внешним миром. Но он не «Коршун». «Коршун» — тот, второй. Тот, чей голос мы слышали в саду.
— И он в замке, — добавила Каэдэ. — Ждёт знака из Дзэнкодзи. Знака, который, вероятно, прибудет как раз к отъезду Кацуёри.
О-Рин кивнула.
— У нас осталось одиннадцать дней. Мы должны узнать, кто такой «Коршун», до того, как придёт знак. Иначе мы не успеем остановить его.
Она повернулась к Гэнсукэ.
— Продолжай следить за Воротами Воды. Если увидишь монаха снова, не вмешивайся, просто запоминай. А ты, Каэдэ, будь осторожна с Рёканом. Он знает, что ты его подозреваешь. Не дай ему повода действовать раньше времени.
Ночью Каэдэ лежала без сна, глядя в потолок. Перед её внутренним взором стояло лицо монаха — бледное, со шрамом и тёмными кругами под глазами. Человек, служащий и Будде, и тьме. Связной заговорщиков. Но почему он не испугался, когда она заговорила с ним? Почему смотрел на неё с пониманием, а не со страхом?
Было в нём что-то ещё. Что-то, что она пока не могла разгадать.
До Осеннего равноденствия оставалось одиннадцать дней.
Глава 18
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))