«Ир, ты не представляешь, я нашла там вторую жизнь», – сказала Тома через забор, держа ящик с рассадой помидоров. Это было в начале мая, и я ещё не знала, что весь следующий час буду молча слушать.
Тома – моя соседка по даче лет двадцать. Бывший школьный бухгалтер, проработала там тридцать с лишним лет. Муж Виктор Степанович умер три года назад, тихо, в больнице, после второго инфаркта. С тех пор Тома стала молчаливая. Раньше каждую субботу у них во дворе пахло шашлыком, и я с мужем заходила «на пять минут». После похорон шашлыков не стало. Тома сидела на крыльце, смотрела на свой малинник и, кажется, не очень хотела разговаривать.
А в марте она вдруг исчезла на десять дней.
Я думала, к сестре в Тулу. Когда она вернулась, я подошла к забору поздороваться, и Тома сказала, что была в Армении.
Я моргнула.
– В Армении?
– В Армении, Ир. Одна.
Тут надо понимать. Тома никогда никуда одна не ездила. Они с Виктором ездили в Анапу два раза за всю совместную жизнь. Один раз в Турцию, на семь дней, и Тома потом полгода рассказывала, что турки её обманули с обменом. Самолётов она боялась. После смерти мужа добавился ещё и страх «куда это я одна, в моём возрасте, в чужие места».
А тут – Армения.
Я не знала, что сказать, и спросила какую-то ерунду – нравится ли ей рассада в этом году. Тома кивнула, отдала мне горшок с базиликом «вам в окно, у вас же северная сторона» – и ушла.
Прошло три недели. И за эти три недели Тома успела заговорить со мной про Армению пять раз. Не настойчиво, не «давай поедем», а как будто проверяла, дозрела ли я слушать.
И вот стоим у забора. Рассада, май.
– Ир, – говорит Тома, – я ведь думала, что вообще больше никуда не поеду. Что вот так и буду здесь, с малинником. А сейчас мне хочется в Армению в августе. Поедешь?
– Том, – сказала я, – ты прости, но это не моё. И возраст не тот, и страна. Что там делать?
Тома поставила ящик на табуретку рядом с забором, посмотрела на меня и сказала спокойно:
– Хорошо. Я тебе расскажу, что я там делала. А ты сама решай.
И начала.
Первое, что Тома мне сказала, – это про таксиста. Она ехала из аэропорта Звартноц в гостиницу, в семь утра, и таксист по дороге расспрашивал – откуда, надолго ли, к кому. Тома, по своей старой привычке отвечать честно и до конца, сказала: одна, по туристической визе, на десять дней, мужа похоронила три года назад.
Таксист замолчал. Потом, у светофора, повернулся к ней и сказал:
– Тамара джан, я с вас денег не возьму. Считайте, что мой отец вас привёз. У меня самого мама в прошлом году ушла.
Тома сидела и думала, что в Москве это считалось бы какой-то странной выходкой, а в Ереване – так разговаривали. Денег он действительно не взял. Сказал телефон, по которому можно звонить, если что-то понадобится: магазин, лекарства, такси в аэропорт.
– Я первые два часа в Ереване ревела, – призналась Тома. – В номере. От усталости и от того, что меня кто-то впервые за три года назвал «джан».
Я слушала и понимала, что мой стандартный аргумент «там тебя обманут» только что развалился. Не в том смысле, что в Армении никто не обманывает, обманывают везде. А в том смысле, что я этот аргумент произносила автоматически, не думая.
Второе, что она рассказала, – это про обед в Гарни.
Гарни – это часть стандартного маршрута, языческий храм, до него везут все экскурсии. Тома доехала на маршрутке (это её отдельная гордость: «я разобралась, Ир, там надо у стоянки спросить, и тебе покажут»). После храма зашла в маленькое кафе на отшибе, не туристическое. Хозяин, мужчина лет шестидесяти, налил ей вина, поставил тарелку с лавашем, сыром и зеленью и сказал:
– Сидите, женщина, отдыхайте. Когда захотите есть – скажете.
Тома просидела полтора часа. Принесли хоровац, помидоры с луком, кувшин с водой из родника. Счёт был, по её словам, «как у нас за чай в Шереметьево». Перед уходом хозяин подсел за её стол и спросил, понравилось ли. Тома сказала, что да. Он сказал:
– Тогда возвращайтесь. И передайте мужу привет.
Тома не стала объяснять, что муж умер. Она сказала «обязательно» и пошла к маршрутке.
– Я по дороге думала, – сказала мне Тома, – что в Москве я бы соврала. Сказала бы „спасибо, муж в командировке". А там я просто кивнула, и это было нормально.
Я налила воды в лейку, чтобы чем-то занять руки.
Третье – это Севан.
Тома доехала туда сама, на маршрутке от центрального автовокзала. Сидела на берегу два часа. На ней была её обычная серая куртка и шарф, и она потом нашла плед в каком-то прокате при кафе. Вода в Севане в марте холодная, светлая, и берег почти пустой, не сезон.
– Я сидела и думала, что Виктор бы тут не выдержал, – сказала Тома без всякой грусти, скорее с улыбкой. – Он любил юг, песок, шашлык, гомон. Он бы сказал „Том, поехали, тут скучно". А мне там было хорошо. Я первый раз за три года перестала с ним мысленно спорить.
Это меня резануло. Не сама фраза, а её спокойствие.
Четвёртое – это музыкант у Каскада.
Каскад – такая огромная лестница в центре Еревана. Тома там оказалась случайно, заблудилась после магазина. На одной из ступеней сидел мужчина с дудуком (это армянская трубка, очень низкий звук) и играл. Тома подошла и стояла минут пятнадцать. Потом он перестал играть, посмотрел на неё и спросил по-русски:
– Откуда?
– Из Москвы.
– Первый раз?
– Первый.
– Одна?
– Одна.
Он покивал и сказал:
– Тогда я вам сыграю ещё одну. Это для тех, кто приехал что-то понять.
И сыграл. Тома сказала, что плакала второй раз за поездку, прямо там, на ступенях. Музыкант никак не отреагировал, играл и играл. Когда закончил, она достала кошелёк, он покачал головой:
– Я вам не работал. Я с вами разговаривал.
Я в этот момент поставила лейку на землю.
– Том, – сказала я, – ты выдумываешь.
– Ир, – сказала Тома, – у меня и видео есть. Я снимала.
Она достала телефон. На видео правда был мужчина с дудуком, и звук был такой, что у меня в горле что-то сжалось. Я не из тех, кто легко поддаётся, и Тома знает это про меня. Но видео было настоящее.
Я молчала.
Пятое – это про возвращение.
Тома возвращалась через Тбилиси, поездом из Еревана, потом самолётом в Москву: так дешевле и интереснее. В поезде она ехала в купе с тремя армянскими женщинами лет пятидесяти. Те везли домой родню после похорон. Быстро поняли, что Тома одна, посадили её к окну, поделились лавашем и сыром, рассказали, где переночевать в Тбилиси, если рейс задержат. Одна из них дала телефон племянника, который таксист в Тбилиси. Тома не позвонила, не понадобилось. Но телефон сохранила.
– Я приехала домой, – сказала Тома, – и поняла, что у меня теперь есть четыре человека в Армении, к которым я могу обратиться. Я двадцать лет в этом доме живу, и тут у меня соседей по подъезду я по именам не знаю. А там – четыре человека за десять дней.
Я слушала и думала, что у меня в активе – Тома, мой муж и одна подруга. Всё.
Когда Тома закончила, я молчала минут пять. Она тоже молчала. Где-то у соседей через два участка кто-то заводил мотоблок.
– Ир, – сказала Тома, – я не агитирую. Я просто говорю, что хочу ещё раз. И мне будет приятно, если ты поедешь со мной.
– Том, – сказала я, – а сколько ты потратила?
Это, конечно, был трусливый вопрос. Но я не нашла другого.
Тома посчитала. Билет Москва – Ереван у неё был тысяч за десять, она брала в феврале, заранее, прямой. Жильё – маленькая комната у пожилой армянки в центре, через знакомых знакомых, выходило тысячи по две за ночь. Еда – она готовила сама на завтрак, ела в недорогих кафе. Транспорт – маршрутки и метро по копейкам. Возвращение через Грузию – ещё тысяч пятнадцать. В итоге за десять дней получилось около пятидесяти, со всеми сувенирами. Цифры, понятно, на её весну, сейчас стоит уточнить перед поездкой, всё меняется.
– Ну, – сказала я, – по сравнению с тем, что я себе представляла, это даже как-то стыдно мало.
Тома засмеялась первый раз за разговор.
– А я ж бухгалтер, Ир.
Я пошла домой. Сергей сидел на веранде с газетой. Я налила нам обоим чая и сказала между прочим:
– Тома меня в Армению зовёт.
Сергей посмотрел на меня поверх очков.
– Ну и поезжай.
Я думала, он скажет «ты что, с ума сошла». Он не сказал. Он сказал: «Ну и поезжай». И это меня почему-то задело сильнее, чем все Томины пять историй вместе.
С тех пор прошло три недели. Я не купила билет. Я открывала сайт авиакомпаний раз пять, смотрела на эти десять тысяч и закрывала. Сергей не спрашивает. Тома не давит, она вообще больше не заводит этот разговор первая, как будто решила: своё дело я сделала, дальше ты сама.
Вчера Тома принесла мне ещё рассады, перец, два кустика, «один тебе, один себе». Поставила у крыльца и сказала, как будто продолжая ту майскую беседу:
– Ир, я в августе всё равно полечу. Просто чтоб ты знала.
И ушла.
Я думаю об этом каждый день. Не про Армению даже, а про то, что в шестьдесят два года человек, который три года выходил только до магазина и обратно, взял и сделал. А я в свои пятьдесят два сижу и смотрю на сайт.
Может, в августе и я тоже.
А вы поехали бы одна в страну, в которой никогда не были, в шестьдесят два года? Или это всё-таки возраст, когда лучше остаться на даче с рассадой и не выдумывать?