Читаю удивительную книгу Ольги Николаевны Родштейн.
До июля 1941 года она работала продавцом в отделе Иностранной литературы в Ленинградском Доме книги (Дом Зингера). Потом, в июле 1941 г. Дом книги закрыли и заколотили окна… Работы не стало: выживай, как можешь, или иди на фронт.
Она знала несколько иностранных языков. Внимательная, наблюдательная, образованная. Она вела дневники. В блокаду тоже (!!!).
Это само по себе - Подвиг. Сохранить себя как человека. Ленинградка, одна из нас.
О ее личной судьбе известно безобразно мало. Предположительно 1905 г.р.
Кажется, мужа ее репрессировали и расстреляли в 1938-м; брата в 1934; тетки и бабки за границей… - из анкеты.
«Голуба! Легче летать на ядре, подобно Мюнтхаузену, чем подать в отдел кадров эдакую взрывчатку» (из реплики кадровика при попытке Ольги устроится на Радио, февраль-март (?) 1943 г.
Но ее тот рисковый кадровик (?) взял на работу в Радиокомитет! Нет, оказалось не кадровик - будущий ее начальник Бабушкин Я.Л.
Ольга работала в Радиокомитете под началом Якова Львовича Бабушкина (1913, Конотоп Черниговской губ. - 1944 под Кингисеппом), начальника литературно-драматического вещания Ленинградского радиокомитета (период 1937—1943). Это он был инициатором организации знаменитого концерта 9 августа 1942 г. «Седьмой симфонии» Шостаковича в Большом зале филармонии - первого исполнения великой «Ленинградской» в блокадном Ленинграде - при всех включенных люстрах!). Это он выбивал хлебные карточки оркестрантам. Это он написал Шостаковичу с просьбой прислать партитуру симфонии…
Любопытный факт. Бабушкина в апреле 1943 уволили из Радиокомитета: он пришел на работу и узнал, что уволен. За что - до сих пор не ясно.
Был призван в армию, стал слушателем курсов младших командиров 1–го учебного батальона 78-го запасного стрелкового полка. Погиб 1 февраля 1944 г. в боях под Кингисеппом. Лежит в братской могиле около деревни Падога (факты, разысканные относительно недавно местными краеведами-энтузиастами и опубликованные к 80-летию Победы).
А Ольга Родштейн писала тексты по заданию редактора - ее ценили за скорость. Но этот важный период ее жизни продлился недолго. Скоро начали возвращаться из эвакуации «прыткие штатные» сотрудники-профессионалы, и ее уволили. В дневниках она пишет, ей хорошо работалось с Бабушкиным. А с остальными сотрудниками Дома Родио? Она боялась их, говорящих «правильные слова». Не доверяла?
Известно, с самого начала блокады Ольга дежурила на Санпосту во время воздушных тревог, дежурила на крыше дома по расписанию, разбирала завалы после бомбежек (это была тогда самая «низкая» категория хлебной карточки). Читала в убежищах и госпиталях Чехова, Пушкина - как общая молитва раздавленных горем людей и надежда на возвращение нормальности. Некоторые успокаивались и засыпали, под Чехова…
В июле 1941 она с другими ленинградцами рыла окопы под Лугой, лежала под кочками и телами убитых подруг под обстрелами Мессершмиттов.
Потом закончила курсы массажистов, ходила в госпиталь делать массаж раненым. Массаж холодными «пустыми» руками тоже немного подкармливал ее. И спасал кого-то.
Падала в голодные обмороки. Продавала вещи. Видела настоящих сумасшедших… Порой теряла рассудок сама.
С ней делился сухарем незнакомый сердобольный военный на Невском, когда на фанерном листе она тащила труп своей матери в бывшую школу (морг) на Маяковской.
Кто-то давал ей драгоценный кусок сахара. Раненые иногда оставляли ей свои шоколадки (она не брала!).
У нее были свои случайные «ангелы-спасители», приходившие мистически в самое отчаянное время. И она помогала кому-то крошкой хлеба или сахарной пылью… И пела под гитару. И читала наизусть стихи.
Когда что-то удавалось удачно поменять на еду, она устраивала с подругами «пир-девичник» (это уже начало 1943 г., не самый «тупик» блокады. Зиму 1941–1942 годов называли - «смертное время»).
У нее был любимый (в дневниках ее он остался под именем Ю.), фотограф, военный (оказалось, женатый, жена с детьми эвакуирована), который согревал ее своим теплом, пайком и скупой блокадной любовью… Красивый, сильный, сухопарый… Познакомились в период ее работы в Радиокомитете.
«Итак, любовь как временный выигрыш у смерти, как неразгаданный фантик, срезанный цветок».
Он полюбил ее, хотел рассказать все жене. Ольга сказала: «Нет».
Расстались...
«Все хочется сползти с кровати и на коленях благодарно отыскать исчезнувшую на подушке вмятину от его головы».
Блокадницы (иногда?) оставались женщинами, любили и желали быть любимыми. То есть живыми.
Известно (из ее же записей), в начале блокады к ней с дочерью-подростком перебрались в квартиру «две старухи» - мать и свекровь…
Так и жили. Долго ли? «Старухи» ушли первыми… в конце ноября 1941 г. Дочь, судя по всему, была зимой 1941-1942 г. чудом эвакуирована на Большую землю, потому что в более поздних записях Ольги дочь уже не фигурирует (в безопасности?).
Дневниковые записи Ольги сохранились по 1943 год.
***
Кто-то, однако, сдал после снятия блокады тетради Ольги Николаевны в государственный архив.
Возможно, это была даже она сама, я допускаю. Ибо О.Н. работала (по рекомендации знакомой после снятия блокады) в Публичной библиотеке, непосредственно участвовала в сборе артефактов блокадного Ленинграда: Публичная библиотека (а война-то еще шла!) открыла отдел «Ленинград в Отечественной войне». Они ездили по «вымороченным квартирам» - собирать книги, ездили за город - ломать дома на дрова…
«Каждый вторник грузовик везет нашу бригаду к мертвецам и живой судьбе книги».
К слову, не все блокадники жгли свои библиотеки, чтобы согреться. Некоторые предпочитали умереть… Зато теперь «наш отдел блокады пользуется успехом» (цитата из дневника О.Р., записи 1943 г.).
***
Дневники Ольги Родштейн были обнаружены при разборе архива Даниила Гранина, осев там, как оказалось, на 5 десятилетий… Без движения.
Вероятно, тетради этой ленинградки не во многом «пригодились» при работе над «Блокадной книгой»… Часть материалов была утрачена, нарушена последовательность и тд., пишут архивисты.
| Архивное хранение: Записи О.Родштейн хранятся в фонде Д.А. Гранина: ЦГАЛИ СПб. Ф. 107. Оп. 3. Ед. хр. 311-312. |
***
…Но настало время взглянуть на судьбы блокадников и с личностных позиций. Частная история трагедии государственного масштаба.
Книга, которую я держу в руках, издана в 2023 г. в Санкт-Петербурге (издательство «Аврора»).
Бесценная.
Часть материалов (более поздних по датам атрибуции), представляется мне, уже скорее как литературные эссе, не личный блокадный дневник. Но этот факт не умаляет значимости книги. Читать интересно, несмотря на порой чудовищные свидетельства. Только, пожалуйста, не на ночь…
«Я не участвую в войне — она участвует во мне...
И отблеск вечного огня дрожит на скулах у меня».
(Юрий Левитанский)
Приведу из книги целиком один рассказ-наблюдение, записанный перьевой ручкой блокадницы (Ольги Родштейн) о других блокадниках, ее соседях по дому. Где-то на Фонтанке.
Про Любовь. Нам и не снилось
Стоит ли былое вспоминать,
Брать его в дорогу, в дальний путь?
Все равно — упавших не поднять, Все равно — ушедших не вернуть,
И сказала память: «Я могу
Все забыть, но нищим станешь ты,
Я твои богатства стерегу,
Я тебя храню от слепоты.
(Вадим Шефнер)
Из серии «Любовь и голод» («Дневник прилавка. Блокада»)
«Они приходили на санпост из кв. Nº 40. Это были муж и жена лет по пятидесяти каждый. Она — длинная и нелепая, как кочерга, в накладных буклях, накрашенная.
Англичанка по национальности, она вышла замуж за русского подданного в Лондоне, и сразу после 17-го года они приехали в Россию. По-русски говорить она не научилась.
Он, смешной коротышка, до голода был кругленький и розовый, работал всю жизнь в банке. Жену свою обожал. Их можно было видеть вместе, и всегда улица покатывалась со смеху, глядя на обоих неказистых супругов. Вдобавок она носила высокие тугие мужские воротнички с галстуком и с гетрами. Он никогда не расставался с тростью и котелком.
У них был английский дог. Все трое ездили на Неву в любую погоду и просиживали у памятника Петру I по несколько часов.
Шли слухи, что из Англии им присылали валюту, но они тотчас переписывали деньги на счет МВД. Никто ничего не знал достоверно. И все же в доме твердили, что оба они были страшные богачи.
Жили они в маленькой грязной кухне у столика, покрытого рваной клеенкой. Спали тут же на пружинистом матраце, поставленном прямо на пол. Кровать распилили и сожгли в печурке. Мороз крепчал, и расшитые шелком китайские ширмы, и его инкрустированный перламутром буфет-буль исчезали в печке.
«Nonsense, trash!» - провожала в огонь свое приданое англичанка.
Нашествие немцев на молодое, еще формирующееся государство оба считали trash - изменой, мерзостью, абсурдом.
Белье в шкафах розовело лентами. Дворничиха самая первая пустилась развязывать банты душистого от сухой лаванды белья. Тучи моли слетели с меховых шуб.
Они не искали и не нашли за эти богатства еще более ценного богатства - хлеба. Улыбаются рассеянно и чуждо. Совсем не моются. Она более не накладывает буклей, не красит щек, но воротничок все так же тверд и бел. Вот уже несколько раз
во время тревоги не спускаются в санпост.
В декабре 42 года они умерли оба. Обнялись на своем матраце в кухне. Возможно умерли одновременно.
На столе лежала английская записка и три ломтика подсушенного хлеба. В записке стояло: «Для моего любимого мужа».
Отрицали войну, голод, смерть. Trash, неудобство, нелепость - так смотрели на грозную действительность.
Дога своего они не съели, а похоронили.
Муж и жена встретились мне под воротами с саночками, на которых лежал мертвый Дог:
— Моя дорогая! — лепетал муж, едва двигаясь от слабости.— Моя дорогая! - она кивала ему, стоя у парадной двери, лязгая челюстями. — Останься дома, у тебя нет сил проводить нашего друга. Я вернусь, я обязательно вернусь.
Он вернулся, и в ту же ночь оба умерли. Укрывшись облезлыми шубами, легли рядом и больше не встали. В блокаду лечь — означало умереть.
Дворники взломали дверь.
Оба трупа были крючьями стащены в грузовик.
Оба чудака привязали себя за руки один к другому. Так их и бросили в яму.
Богатств после них в «вымороженной» квартире оказалось столько, что тащили все, кто был в силе.
«My dear... my friend...» - казалось, шепчут все эти нелепые старомодные
матине, горжетки, браслетки, козеточки.
— Умерли от жадности,- говорили во дворе.
- Умерли в любви, — увидев связанные руки, решила бригада, увозившая трупы по всему городу на 12 декабря 1942 года, самую страшную ночь блокады.
Настанет заря, настанет день, вырастут цветы на могилах».
Глава из книги Ольги Родштейн «Дневник прилавка. Блокада»
***
Вот эти короткие строки, кажется, уместны здесь:
За тобой пойду, любимый,
хоть по брёвнышку во мраке.
Над рекою оступиться -
вместе возродиться!
| Народная японская поэзия (переводчик Александр Аркадьевич Долин) |
Любовь - чувство, не имеющее национальности. Впрочем, как и все живые чувства…
N.В. Не выбросила из этого рассказа ни слова.
Безумно хочу, чтобы выросли белые цветы на могилах этих людей.
«Не плачьте, в горле сдержите стоны»…
И да, об авторе этих последних двух строк есть в книге тоже интересные наблюдения-размышления. Эти ленинградки не дружили, но пересекались не раз в помещениях Радиокомитета. Две Ольги…
Огромный пласт человеческого многопланового естества… - это Блокада. Были выносливые. Были идейные. Были произносившие правильные «благородные слова». Были тихо умершие дома, у станка, на улице… Были доверчивые. И мужественные.
Объясняет многое в том, что принято называть Ленинградским характером…
Помолчим. Никогда не сдавайтесь.
«Да здравствует жизнь!» (О. Родштейн, последняя запись из опубликованных дневников)
***
Блокадный Ленинград (более 800 снимков!) запечатлен навсегда в памяти поколений в гениальных фото ленинградца Георгия Коновалова, человека уникальной судьбы и таланта снимать бережно и с любовью к человеку.
Историческая справка о фотографе и человеке, авторе уникальных блокадных фото: КОНОВАЛОВ ГЕОРГИЙ ФЕДОРОВИЧ (1911 — 1993).
Воинское звание: ст. лейтенант;
Место рождения: г. Санкт-Петербург.
С 1941 г. фотокорреспондент Ленинградского отделения ТАСС (ЛенТАСС). Во время Великой Отечественной войны - военный фотокорреспондент ТАСС (до 1943 г. – от Ленинградского отделения).
Выполнял задания ТАСС в блокадном Ленинграде, на Ленинградском, Волховском, Северном, Карельском и других фронтах, в Заполярье. В июле 1943 г. был командирован в район Курской битвы, в 1944 -1945 гг. производил фотосъемку в Польше, Румынии и Венгрии.
Прошел войну от блокадного Ленинграда до Венгрии, где был тяжело контужен во время танкового боя у озера Балатон. Его фотографии - бесценные свидетельства событий тех лет, сделаны талантливо, с любовью и мужеством. Это и маленький ленинградский мальчик с забинтованной головой, и изможденный мужчина, держащий в руке 125 блокадных грамм хлеба в осажденном Ленинграде, и сброшенные на заснеженную землю новгородские колокола, и лежащие на снегу фигуры разрушенного памятника 1000-летию России в Новгородском кремле, и легендарная санитарка, выводящая с поля боя на Курской дуге раненого бойца, тяжело повисшего на плечах девушки.
А еще фотография композитора Д. Д. Шостаковича в пожарной каске и брезентовой куртке на крыше консерватории,
полная искрящейся радости фотография Невского проспекта января 1943 г., на которой в руках у всех прохожих газета "Правда" со счастливым известием о прорыве блокады Ленинграда и много других ценнейших фотографий, ставших достоянием истории.
После окончания войны Георгий Федорович поехал в Сибирь за семьей - женой, двумя маленькими дочками и тещей, эвакуированными туда летом 1942 г., пережившими в Ленинграде самую страшную блокадную зиму.
В новой мирной жизни он стал ведущим оператором Ленинградской студии телевидения, участвовал в создании более 50-ти фильмов.
С уважением к памяти о Блокаде и людям, пережившим ее, сохранившим в себе высокие человеческие идеалы,
©️ Мила Тонбо 2026
Еще одна важная Блокадная история на канале, не пропустите. Баржа-752…