все главы здесь
Часть 1 здесь
Глава 3
…Когда схватки у Гали стали чаще, Настя будто очнулась от какого-то забытья и подошла к подруге — погладила живот, приложилась ухом, как учила бабка.
Поначалу Настя ничего и никогда не слышала, а вот, когда рожала Катерина, то будто бы с ней заговорили ребята.
«Двоя нас тута!» — услышала тогда четко и отпрянула, перекрестилась.
Лукерья улыбнулась, поняв, что Настя теперь слышит младенцев из утробы.
Так и теперь услыхала Настя Галиного ребенка — то была девка.
— Пора, — сказала коротко сама себе, а Гале: — Ну, Галька… Ить пришло твое время.
Галя застонала тихонько, кивнула. Она верила Насте, как и бабке, без остатка. Да и сама знала, что пора. Не впервой ведь рожала.
— Степка! — негромко, но твердо позвала Лукерья в тот же час.
Он в тот же миг предстал перед бабкой, словно только и ждал, когда кликнет.
— Чевой, бабусенька? — спросил встревоженно.
— А ну, ступай-ка ты таперича к деду Тихону, — наказала Лукерья. — Сидитя тама. Аль на двор выйдитя — как тебе сподручней. Сам знай. А
сюды не суйси, покудава позволу не дам.
Она махнула рукой, отсекая разговор. Степан и рад был раньше уйти, как только ясно стало, что Галя рожает. Что мужику в хате делать, где ребетенка ждут? Он и так весь на взводе был, только виду не подавал.
Степан остался в Лукерьиной хате не от любопытства и не от тревожного нрава. Просто иначе было нельзя.
Аксинья с утра не пришла к детям из дедовой хаты. Да и как бы ей прийти — она еще с ночи занемогла. Животом маялась: скрутило так, что бедная баба всю ночь на двор по нужде бегала, света белого не видя.
Дед Тихон потому и не отпустил ее никуда — уложил у себя, поил отварами, грел, приговаривал, как умел. Сказал твердо, когда она собралась до Лукерьи, к детям:
— Полежи. Переждеши. Кашей накормять робят. Большия ужо. Ничевой не станетси.
Дед улыбнулся, помянув ребят. А и правда — все подросли, но в особенности Тишка. Мальчишка был крупный — побольше девчушек: Настеньки и Глашеньки.
Все ребятишки уже пытались садиться, улыбались, агукали и особенно любили именно Степана. Он был для них ясным солнышком. Как видели его — так ручки тянули все трое и улыбались, следили за ним глазками. Куда он — туда и они.
Дед Тихон ходил к ребятам каждый день. Они всякий раз сначала смотрели на него настороженно, а потом начинали радостно сучить ножками, и все трое пытались ухватить деда за косматую бороду да подергать хорошенько.
В день, когда Галя рожала, чтобы Лиза не осталась одна с тремя ребятами, Степан потому и остался. Одной ей было не управиться, хоть и сноровистая она была баба.
Никто из приютских не ожидал, что из Лизы получится первоклассная нянька. Ведь что греха таить — все знали, что Лиза ленива и нерасторопна. Но с малышами она справлялась лихо: лучше всех могла успокоить, держала на руках сразу двоих, не делая разницы между своими внуками и Глашенькой. Ночью вскакивала первой, кормила сцеженным молоком, пеленала, мыла. А уж когда пела песни, то весь приют замолкал, слушая дивные звуки.
Бабка всегда приговаривала:
— От ить как голосить! Я и сама чуть не уснула.
В тот день Степан и торчал в хате, где Галя рожала, чтобы Лизе помочь. Не к родам он прислушивался — за детьми глядел. То колыбель качнет, то подаст, подхватит, подменит. Делал молча, не мешаясь, будто тенью ходил за Лизой.
И только когда Лукерья махнула рукой да велела уходить — он и пошел.
Бочком, стараясь не шуметь, он добрался до двери. Уже потянул было за ручку, как бабка окликнула снова:
— Погодь-ка, Степа.
А ну, Тишку одень покрепча. С собой яво возьми. Не управитьси Лизка одна с имя троимя.
Лизавета уже вышла в горницу да хотела возразить, но бабка подняла руку и не дала:
— Цыц, кому казала.
Но Лиза поклонилась бабке и все же решилась перечить:
— Дозволь слово усе жа молвить, бабка Лукерья. Пущай Глашеньку возьметь. Усе ж таки мамка ейныя тама. Аксинье радость и девке тожеть.
Бабка глянула на Лизу как орлица, кивнула — согласна, мол:
— И то ладно! — одобрила.
Степан кивнул и почти бегом метнулся снова в светлицу.
Лиза помогла — вдвоем укутали малышку покрепче. Лиза ловко, привычно надела на нее рубашонку потолще, поверх — стеганку, завернула в одеяльце.
— Не разбудиласи, — шепнула она. — Спить.
Степан взял малышку осторожно, прижал к груди, постоял секунду, потом так же тихо вышел.
Дверь за ним прикрылась мягко, без скрипа. В горнице стало тише.
Лукерья сразу обернулась к Насте:
— Ну, гля таперича сама. Я рядом, да не впереди.
Настя кивнула. Подошла к Гале, присела, положила ладонь ей на живот — не давя, не торопясь. Послушала, как та дышит.
— Пошли, — сказала тихо. — Пора.
Галя застонала, ухватилась за край подушки, но поднялась. Не в первый раз — знала, что делать. Лукерья только подхватила под локоть, помогла чуток.
— Терпи, — сказала она просто. — Ишо малость осталоси.
И отошла в сторону, села на лавку. Не потому, что устала — потому, что так теперь было правильно.
Настя осталась рядом с роженицей. Руки — уверенные, голос — ровный. Без суеты, без лишних слов.
Жизнь шла дальше. Как и должна была идти.
Настя действовала не торопясь. Сначала — огонь. Подкинула в печь дров, прикрыла заслонку, чтобы жар держался ровный, не злой. Потом — воду: поставила чугунок, проверила, чтобы чистая, не вчерашняя. Тряпицы разложила заранее, чистые, отглаженные, те самые, что бабка берегла для такого дела.
Лукерья молча наблюдала, не вмешивалась, только глазом вела — как Настя руки моет, как вытирает, не спеша, хотя каждая минута на счету, а суеты нет.
Галя дышала тяжело, с присвистом. Схватки накатывали одна за другой, не давая передышки. Она уже не стонала — берегла силы. Только брови сводила, да губу закусывала.
— Дыши, — тихо сказала Настя. — Не рвиси. Пусти.
Галя кивнула, ухватилась за край кровати. Тело само вспомнило, что делать. Женщина в такие минуты не умом живет — нутром.
Настя опустилась рядом, приладилась, как учила Лукерья: не сверху, не в стороне — рядом, на одном уровне. Ладонь ее легла туда, где нужно, уверенно, без колебаний.
— От так… — прошептала она больше себе. — Идеть.
Лукерья приподнялась на лавке, наклонилась вперед, но слова не сказала. Только кивнула едва заметно. Правильно, мол.
Галя вскрикнула — коротко, резко, как от внезапной боли, и тут же снова сжала губы. Пот выступил на лбу, по вискам покатился.
— Терпи, родимыя, — проговорила бабка. — Не рвиси. Чичас, чичас…
Настя чувствовала все: как идет ребенок, как тело Гали поддается, как нельзя спешить, но и мешкать тоже нельзя. Руки ее работали сами — осторожно, точно, без лишнего нажима.
— Девка… — вдруг выдохнула она, сама удивившись, как ясно это поняла. — Девка у тебе, Галь. Точно.
Галя всхлипнула — не от боли, от счастья.
— Слава Тебе, Господя…
Еще один толчок — самый трудный, самый решающий. Настя наклонилась ближе, приняла, поддержала — и вдруг в тишине хаты раздался первый крик. Громкий, сердитый, живой.
— Ох… — выдохнула Галя и обмякла, будто из нее вынули все напряжение разом.
Настя держала младенца крепко, но бережно, повернула, очистила ротик, хлопнула слегка по спинке. Девчушка снова закричала, размахивая крохотными ручками.
Лукерья поднялась, подошла, приняла ребенка, оглядела быстро, придирчиво, как смотрят не на чудо, а на работу.
— Добрыя деваха, — сказала коротко. — Крепкая. Усе ладно.
И только тогда перекрестила и ребенка, и Галю, и Настю.
— Молодец, — тихо добавила, уже Насте. — Чисто приняла. Без суеты.
Настя стояла, чувствуя, как дрожат ноги. Не от страха — от отпущенного напряжения. Она вытерла руки, присела рядом с Галей, накрыла ее, поправила подушку.
— Усе, — сказала она просто. — Отмучиласи ты, милмоя.
Галя смотрела на девчушку, не веря, что все позади и довольно быстро. Слезы текли сами, тихо, без всхлипов.
Возможно кому-то именно сегодня захочется поддержать, а главное будет такая возможность здесь
Татьяна Алимова