Сюмбюль-ага знал Стамбул как свои пять пальцев — хотя, если быть честным, пальцев у него было десять, а тайн в этом городе — тысячи. Он родился не здесь, но город стал его домом. Точнее — клеткой. Красивой, позолоченной, с видом на Босфор, но клеткой.
Когда он вышел за ворота Старого дворца, ноги сами понесли его вниз, к кварталу Беязыт, где ещё держались старые стены прошлого столетия, где под каждым камнем можно было найти тайник, а под каждым тайником — тело. Он не спешил. Он шёл размеренно, как человек, у которого есть час до заката и важное дело, которое не терпит суеты.
Часть первая. О том, кто идёт по городу один
На полпути, у колодца, где старухи продавали кислое молоко в глиняных плошках, евнух почувствовал спиной чужой взгляд.
Сюмбюль не обернулся. Он научился этому в двенадцать лет, когда его везли в Египет и он каждую ночь ждал удара ножом от попутчиков. Спина у него была как глаза — она видела. И сейчас она видела: кто-то идёт следом, метрах в двадцати, старается ступать тихо, но дышит тяжело. Женщина? Старая? Нет — не старая. Напуганная. Или злая.
Он свернул на базар.
Часть вторая. О базаре, где мир говорит на всех языках
Стамбульский базар летом — это не место, а стихия. Ты не идёшь по нему — ты плывёшь, как щепка в бурной реке. Тебя толкают, хватают за рукав, кричат в ухо, обдают жаром из печей, где пекут хлеб, и холодом из погребов, где на льду лежат рыба и дыни.
Сюмбюль нырнул в эту толпу с лёгкостью угря. Ряды тянулись в обе стороны: налево — медный ряд, где молоты били по тазам и кувшинам, и звон стоял такой, что закладывало уши; направо — ряд ткачей, где из узких лавок тянулись полосы шёлка, парчи, бархата — алые, синие, зелёные, как перья райских птиц.
Пахло здесь всем сразу. Печёным хлебом из пекарни дяди Ахмета — тот славился своими бубликами с тмином. Свежими инжиром и дынями, которые торговцы разрезали пополам и выставляли мякотью наружу, чтобы блестело на солнце. Копчёной рыбой из бочонков, привезённой из Крыма. Жареными каштанами, которые дед Ибрагим ворошил лопаткой в медном тазу. И конечно, коврами — сотнями ковров, развешанных на стенах, на верёвках, на самих торговцах. От них пахло шерстью и пылью веков.
— Ага, ага, зайдите! — кричали продавцы. — Для вас лучший товар! Для вашей госпожи! Шёлк из Бурсы! Хлопок из Египта! Ага, не проходите мимо!
Сюмбюль не заходил. Он шёл быстро, лавируя между людьми — здесь важно двигаться не против потока, а вместе с ним, как рыба против течения не плывёт, а ждёт в омуте. Он свернул в кожевенный ряд — запах дублёной кожи и квасцов ударил в нос, перебивая все остальные ароматы. Здесь торговали сёдлами, ремнями, кошелями и ножнами. Сюмбюль на миг остановился у лавки, где продавали пояса с серебряной чеканкой, и посмотрел в полированную пряжку, как в зеркало.
В отражении — вверх ногами, мутном — мелькнула женская фигура в тёмном платке.
«Ах ты, — подумал Сюмбюль почти ласково. — Какая же ты глупая, Чичек. Следить за тем, кто сам следит за всеми?»
Он усмехнулся и свернул в переулок, где торговали старьём. Здесь было темно и тесно. Между стенами домов иногда можно было пройти только боком. И здесь не было толпы.
Часть третья. О доме, где пыль помнит больше, чем люди
Дом, куда Сюмбюль вошёл, стоял в конце глухого переулка, за лавкой горшечника. Дверь была низкой, обитой железом, с тяжёлым кольцом вместо ручки. Он толкнул её — она не скрипнула, смазанная, видимо, маслом, — и шагнул внутрь.
Внутри было темно. Пыльно. Пахло сухой глиной, временем — тем особым запахом, который бывает только в старых домах, где никто не живёт.
Сюмбюль не стал зажигать лампу. Он встал у стены, прижался спиной к шершавому камню и замер. Ждал. Считал удары сердца.
Один. Два. Три. Десять. Двадцать.
Дверь скрипнула. Кто-то вошёл, крадучись, задевая плечом косяк. Тёмная фигура в платке едва слышно скользнула вдоль стены .
— Иди сюда, — сказал Сюмбюль тихо, почти ласково. — Я ждал.
Она вздрогнула, поняла, что попалась, и рванула назад, к двери, но Сюмбюль был быстрее. Он схватил её за запястье, дёрнул на себя, развернул и навалился всем телом, прижимая к полу.
Они упали вместе — он сверху, она снизу, ворох юбок, сбитый платок, сбитое дыхание. Она отбивалась — коленом, локтем, ногтями — и ругалась на двух языках сразу, по-турецки и по-русски, так, что уши вяли.
— Пусти, ирод! Отродье дьявола! Ага вонючий!
— Ах ты, — прошипел Сюмбюль, перехватывая её руки и зажимая их над головой, — степная колючка! Думала, я слепой? Думала, не замечу, как ты плетёшься за мной, как старая кошка за мышью?
Он навис над ней — близко, очень близко. В темноте он не видел её лица, только блеск глаз — зелёных, как мята в росе — и чувствовал частое дыхание. Он вдохнул тот самый запах травы и цветочного масла, который преследовал его во сне уже год.
— Чичек, — сказал он, и голос его дрогнул — впервые, наверное, за десять лет. — Что ты делаешь? Зачем ты пошла за мной?
— Хотела узнать, чей ты пёс! — выдохнула она, дёргаясь, но не сильно.
Потому что тело её — проклятое тело, которое семнадцать лет ничего не чувствовало, вдруг обмякло. Расслабилось. Приняло его вес.
Они дышали друг другу в губы. Грудь Чичек вздымалась под его грудью. И он чувствовал — чёрт бы побрал эту злючку с неожиданно гибким и сильным телом — он чувствовал её тепло, её пульс, её злость.
— Отпусти, — сказала она тише. — Отпусти, Сюмбюль. Не позорься.
— Это ты позоришься, — усмехнулся он, но усмешка вышла кривой. — Где это видано, чтобы старшая травница гарема шпионила за самим Сюмбюль-агой? Да за это знаешь что бывает?
— Что? — прошептала она, глядя ему в глаза.
Он молчал. Долго. Так долго, что в темноте заскрипели половицы — мыши, наверное, или время.
— Знаешь что, — сказал он наконец. — Возвращайся во дворец. Прямо сейчас. Через тот самый ход, которым вышла. Я видел, как ты юркнула за стражником. Не глупее меня, значит. Возвращайся и сиди в своей комнате с пучками крапивы и всего остального. Не лезь в мои дела. Они тебя убьют.
— Да что ж это за дела такие? — спросила она, и в голосе её прозвучало не любопытство — скорее даже ревность.
Она шевельнулась, пытаясь вырвать руку, которую он цепко держал. Широкий рукав платья сполз с запястья до самого локтя. Однако Чичек не удалось вырваться. Его рука без особых усилий удерживала её в том же положении. Кожа на руке Чичек белела в темноте, и Сюмбюль бездумно смотрел какой неожиданный контраст получается, когда его смуглая ладонь обхватывает её запястье.
— Не твоё дело, — он отстранился, поднялся, поправил халат. — Вставай. И помни: если ты ещё раз пойдёшь за мной, я не отпущу. Я заставлю тебя… — Он запнулся. — Я заставлю тебя пожалеть. Поняла?
Она поднялась, отряхнулась, подобрала платок с пола. В темноте она не видела его лица, но знала — он смотрит. Смотрит так, будто хочет запомнить каждую чёрточку. Или забыть.
— Ненавижу тебя, Сюмбюль, — сказала она.
Тусклый свет стал проникать откуда-то в комнату. Сюмбюль в один прыжок оказался рядом с Чичек, впился глазами в её глаза, опустил взгляд, неторопливо рассмотрел дрожащие губы, подбородок, который она попыталась гордо вздернуть.
— Взаимно, Чичек, — мягко ответил он. — А теперь уходи. Пока я не передумал.
Часть четвёртая. О персиковых деревьях, которые не спрашивают
Чичек бежала обратно к дворцу, не разбирая дороги. Переулками, базаром, мимо колодца, мимо мечети, мимо лавки, где торговали халвой. Сердце её колотилось так, что она слышала его ушами. Горели щёки. Горели запястья — там, где он держал. Горело всё тело, проклятое, старое тело, которое, оказывается, ещё умело гореть.
Она вбежала в сад, когда уже почти стемнело. Кипарисы стояли чёрными свечами. Фонтан журчал, не умолкая. И персиковые деревья, которые Чичек посадила сама пять лет назад, тянули к ней ветви, будто хотели обнять.
Она опустилась на траву под самым большим деревом, прижалась щекой к шершавой коре и закрыла глаза.
Она попыталась думать о рецептах. О том, сколько коры ивы надо для отвара от жара — две части коры на три части воды, кипятить, пока не останется половина. О том, как настаивать пустырник — залить кипятком, укутать, ждать час. О том, что валериана теряет силу через год — надо обновлять запас.
Но мысли путались. Вместо доз и пропорций в голове всплывали его глаза. Его голос: «Я заставлю тебя пожалеть». И его руки — неожиданно сильные.
— Дура, — сказала она себе по-русски. — Старая дура. Провались всё...
Она взяла горсть земли, понюхала её. Земля пахла жизнью. И смертью. И тем, что между ними.
«Отец, — подумала она. — Ты говорил, что сердце — это мышца. Только мышца. Не слушай его, говорил ты. Слушай голову. А если голова молчит — слушай травы. Они не обманут».
Травы молчали. Только персики падали с веток — мягко, глухо, созревшие до срока.
Часть пятая. О пророчице, которая ждёт в подземелье
Сюмбюль не вернулся в сад. Он выждал, пока шаги Чичек затихли в переулке, перевёл дух и пошёл дальше — вниз, к Золотому Рогу, туда, где старые дома лепились друг к другу, как гнилые зубы.
В глухом переулке, у чёрного хода разрушенной бани, его уже ждали. Две служанки в тёмных покрывалах. Четверо евнухов с ятаганами на поясах. И она.
Хюррем Султан стояла в тени, закутанная в чёрное с головы до ног. Даже лица не было видно — только тень от капюшона и блеск глаз. Но Сюмбюль узнал бы её походку из тысячи — лёгкую, быструю, хищную, как у пантеры.
— Опоздал, — сказала она голосом, в котором не было ни вопроса, ни упрёка. Только констатация.
— Хвост пришлось оторвать.
Хюррем помолчала. Потом кивнула и пошла вперёд, в чёрный провал двери. Сюмбюль последовал за ней.
Они спустились в подземелье — старое, воздух там был сырым и холодным, даже в это жаркое лето. Стены здесь помнили римских императоров, бунты иконоборцев, крестовые походы. А теперь помнили ещё один секрет.
В глубине, при свете одной масляной лампы, сидела женщина. Старая, с лицом, изрезанным морщинами, как кора старого дуба. Глаза её были белыми — слепая. Но, когда Сюмбюль и Хюррем вошли, она повернула голову точно в их сторону.
— Кто пришёл? — спросила она голосом, скрипучим, как несмазанная дверь.
— Та, кто хочет знать будущее, — сказала Хюррем, скидывая капюшон. Её рыжие волосы вспыхнули в свете лампы, как пламя.
— А кто привёл?
Сюмбюль шагнул вперёд, встал так, чтобы чуткая слепая уловила его дыхание.
— Тот, кто верит только в то, что может потрогать, — сказал он.
Старуха усмехнулась беззубым ртом.
— Садись, госпожа, — сказала она, указывая на подушку. — Расскажи, что тебя мучит. Кости брошу. Может быть, увидят то, чего не видишь ты.
Хюррем села. Сюмбюль остался стоять у входа, скрестив руки на груди.
«Чичек, — подумал он вдруг. — Если бы ты видела меня сейчас. Что бы ты подумала? Что я пёс? Или что я — единственный, кто не врёт той, кому верит?»
Он не знал ответа. Но знал, что завтра придёт во дворец снова. И увидит её. И снова скажет какую-нибудь колкость. Потому что иначе — разорвёт.
Старуха достала кости — бараньи, чёрные от времени — и бросила их на каменный пол. Кости упали, звякнули, покатились. И замерли.
— О, — сказала старуха, и лицо её перекосилось. — О-о-о. Госпожа, ты не знаешь, кого я увидела рядом с тобой. Он принесёт тебе и любовь, и смерть. Не разделить их. Не понять, где одно, где другое.
— Кто? — спросила Хюррем. — Кто принесёт?
Старуха подняла белые глаза к потолку, где в темноте шевелились летучие мыши. Она выдохнула, и пыль столбом поднялась в воздух. Глаза её были холодны, как зимнее море.
Все главы истории под названием "Когда загорится Старый дворец" находятся здесь.