Я переставляла фотографии Кирилла на полке, когда Огородников позвонил и сказал, что нам надо поговорить. Знаете, за четырнадцать лет брака я хорошо выучила: ничего хорошего после этих слов не бывает. Ни разу не было.
Кирюшка уехал на тренировку, в квартире было тихо. Я протирала рамку с его последней грамотой по плаванию и думала, что надо бы купить новую полку. Эта уже не вмещала.
Павел приехал через час. Не разулся. Вот тут я насторожилась по-настоящему. Огородников мой всегда снимает ботинки в прихожей, даже когда торопится. А тут прошёл прямо на кухню, сел и уставился в стол.
– Алин, я всё объясню.
– Объясняй.
– У меня есть дочь. Ей девятнадцать. Зовут Настя. Она от первого брака, о котором ты не знала.
Я медленно опустила чашку на стол.
– Повтори.
Он повторил. Слово в слово. Дочь. Девятнадцать. Первый брак.
Вы представляете? Четырнадцать лет. Четырнадцать лет этот человек ел мои котлеты, спал на моих подушках и хранил от меня целого ребёнка. Не какую-то мелочь. Живого, выросшего человека!
Павел тем временем продолжал, не поднимая глаз.
– Она сейчас в сложной ситуации. Мать уехала к новому мужу в другой город. Квартиру они снимали, аренда закончилась. Насте некуда идти. Я сказал, что она может пожить у нас. Временно.
– Временно. Это сколько?
– Ну, пока не устроится.
– Огородников. Ты решил пустить чужого человека в комнату нашего сына и даже не спросил меня?
Он молчал. Долго. Потом поднял глаза и сказал:
– Она не чужая. Она моя дочь.
Ну что тут скажешь? Я могла устроить скандал. Могла собрать вещи. Могла позвонить маме и рыдать в трубку до утра. Но я бухгалтер. Я привыкла сначала считать, а потом кричать.
Настя появилась на следующий день. Павел привёз её после обеда. Она вошла, не разуваясь, оглядела коридор. Невысокая, светлые волосы кое-как собраны в хвост, кроссовки с развязанными шнурками.
– А чё, у вас только одна ванная?
Это, представьте, были её первые слова в моём доме. Не «здравствуйте», не «спасибо, что приняли». «А чё, у вас только одна ванная». Я стояла и думала: ну, здравствуй, Настенька.
Кирюшка мой перебрался на раскладушку в гостиную. Без единого слова. Просто собрал учебники в пакет и перенёс подушку. Ему двенадцать лет, а он уже умеет молчать так, что у меня от этого молчания сердце сжималось.
Его плавки и полотенца переехали в пакет у входа, потому что в шкафу, видите ли, «не хватало места». Медали на стене остались, но Настя завесила их своим шарфом: «блестят и мешают спать». Я посмотрела на Павла. Павел посмотрел в пол.
– Ну потерпи, Алин. Временно.
Временно! Любимое слово Огородникова.
Настя жила так, будто квартира принадлежала ей с рождения. Ванную занимала по сорок минут, я стучала, она не открывала. Кирюшка мой чистил зубы на кухне, сплёвывая в раковину, где я овощи мою. По вечерам Настя курила на балконе и стряхивала пепел вниз, прямо на сушилку с бельём. Моим бельём!
– Настя, здесь не курят.
– А чё, балкон же.
– Балкон тоже часть квартиры.
– Ладно, ладно.
На следующий день пепел снова лежал на сушилке. Вот вам и «ладно».
На третий день она привела парня. Звонок в дверь. Открываю. На пороге стоит тип: худой, в чёрной куртке, глаза в пол. На его пальцах правой руки виднелись наколки. Мелкие, синие, тюремные. Кивнул мне и прошёл мимо, не сказав ни слова.
– Это мой парень, – бросила Настя таким тоном, каким говорят «это мой зонтик». – Димка только устроился после всего. Ему тоже пока некуда.
«После всего». Я промолчала. Но вот это «после всего» у меня в голове засело крепко. Я тогда ещё не знала, что оно мне пригодится.
Дима ел много и тихо. Не благодарил, посуду за собой не убирал. Он все время потирал пальцы, будто хотел стереть наколки. При мне отводил глаза.
Настя включала музыку до полуночи. Кирюшка ворочался на раскладушке в гостиной, но не жаловался. Папа попросил потерпеть. Вот он и терпел.
Однажды утром выхожу на кухню, а там стоит грязная сковородка с ночи. Жареная картошка. Масло застыло белыми лужицами. Рядом пустая банка из-под солёных огурцов. Моих огурцов, между прочим, которые я в августе закатывала!
– Настя, сковородку за собой моют.
– Я замочила.
– Замочила? Это когда вода в раковине. А тут стоит сухая с вечера.
– Ну извини, забыла.
Она не забыла. Она просто не собиралась.
Павел появлялся вечерами, видел весь этот цирк и молчал. Один раз я не выдержала.
– Огородников, она курит на балконе и стряхивает пепел на моё бельё. Она занимает ванную по сорок минут. Она жарит картошку ночью на моей сковородке и не моет её. Твой сын спит на раскладушке. Тебе не кажется, что слово «временно» немного затянулось?
– Алин, ну куда ей идти? Я же не могу выгнать.
– Можешь. Но не хочешь.
– Она моя дочь.
Вот это «она моя дочь» он произносил всякий раз, когда заканчивались аргументы. Как щит. Как заклинание. Как будто эти три слова отменяли всё остальное: и пепел на моём белье, и огурцы, и Кирюшку на раскладушке.
Через неделю я зашла в комнату сына. Нужен был его свитер из шкафа. На полке, где стояли его фотографии, лежали Настины вещи. Косметичка. Пачка сигарет. Чужой зарядник. А фотографии она сложила стопкой и задвинула в угол.
Я стояла и смотрела на эту стопку. Кирюшка на школьной линейке. Кирюшка с первой медалью. Кирюшка, пятилетний, с шоколадной мордой, обнимает кота. Вот тут у меня что-то внутри щёлкнуло. Спокойно так. Без истерики. Просто стало понятно, как действовать.
Думать долго не понадобилось.
Вечером, когда Павел уехал на ночную смену, я достала шкатулку с украшениями. Серьги от мамы, цепочка, которую Огородников подарил на десятилетие свадьбы, кольцо бабушкино. Переложила всё в карман зимней куртки на антресолях. Шкатулку поставила обратно на место. Пустую.
Утром Настя жарила яичницу, Дима сидел за кухонным столом с телефоном. Я вышла к ним с открытой шкатулкой в руках.
– Настя.
Она обернулась от плиты.
– А чё?
– Где мои украшения?
Настя посмотрела на пустую шкатулку. Потом на меня. Потом на Диму. Дима перестал листать телефон.
– Я не трогала, – выпалила Настя.
– Здесь были серьги моей матери. Цепочка золотая. Кольцо с бирюзой. Я вчера проверяла, всё было на месте.
– Я вообще к твоим вещам не подхожу! – она уже повысила голос.
– Настя, здесь кроме вас с Димой живёт моя семья. Муж, я и двенадцатилетний сын. Кирилл к шкатулке не прикасался. Это я знаю точно.
Дима встал. Медленно. Руки убрал в карманы, наколки спрятались. Посмотрел на меня исподлобья.
– Ты чего, – сказал он тихо. Почти шёпотом.
– Я ничего. Но если украшения не найдутся до вечера, я вызову полицию. Подам заявление. Там стоимость серьёзная: серьги золотые, кольцо с камнем. Это уже не мелкая кража.
– Да не брали мы ничего! – Настя уже почти кричала.
– Возможно. Но полиция разберётся. Приедут, составят протокол, осмотрят комнату. Проверят всех, кто здесь живёт.
Я смотрела на Диму. И я видела, как до него дошло. Для человека, который «только устроился после всего», любой контакт с полицией подразумевает конец. Неважно, виноват ты или нет. Одно имя в протоколе, один визит участкового. Вот тут-то мне и пригодилось Настино «после всего».
Настя дёрнула его за рукав.
– Дим!
– Мы разберёмся, – ответил он ровным голосом, но скулы у него побелели.
– Разбирайтесь, – я пожала плечами. – У вас время есть до шести вечера.
Взяла сумку и ушла на работу. Спокойно. Как будто ничего не произошло. На работе пила чай, считала накладные, обедала с коллегой. Совесть не мучила. Видимо, и у неё есть предел терпения.
Вернулась в пять. Ключ повернулся легко. В квартире было тихо. Знаете, так тихо, как бывает только в пустых квартирах.
Зашла в комнату Кирилла. Настиных вещей не было. Шарф с медалей снят. Чисто. Как будто и не жил тут никто.
На кухонном столе лежала записка. Крупный кривой почерк: «Мы не брали. Но лучше уйдём. Не надо полиции».
Я сняла записку со стола. Сложила. Убрала в карман. Эту бумажку Павлу показывать точно не стоило.
Потом достала с антресолей зимнюю куртку, вынула из кармана серьги, цепочку и кольцо. Положила обратно в шкатулку. Закрыла крышку. Всё на месте. Никуда ничего не пропадало.
Кирюшка пришёл с тренировки, увидел свободную комнату и молча перенёс подушку обратно. Протёр полку рукавом и поставил учебники. Я достала стопку фотографий из угла и расставила обратно. И стало так, будто ничего и не было.
Павел вернулся вечером. Сел на кухне, положил руки на стол. Долго молчал. Потом спросил:
– Она тебе что-нибудь сказала?
– Нет. Ушла сама.
– Алин, я не понимаю. Она написала, что вы поругались из-за каких-то украшений.
– Украшения нашлись. Видимо, я плохо искала.
Шкатулка стояла на комоде в прихожей. На виду. Павел мог встать и проверить. Но не встал.
– Просто так не уходят, – сказал он.
– Огородников. Я ей ничего не сделала. Спроси у неё сам.
Он не спросит. Я знала, что не спросит. Потому что и сам устал.
Павел встал и пошёл в комнату сына. Через минуту я услышала голос Кирюшки:
– Пап, а она мои медали шарфом завесила. Говорила, блестят.
Павел ничего не ответил. Вернулся на кухню. Молча поставил чайник. Достал кружку, бросил пакетик, положил ложку на блюдце. Сел и стал ждать, пока закипит.
А я пошла в комнату сына и поправила рамку на полке. Ту самую, где Кирюшка пятилетний, с шоколадной мордой, обнимает кота. Поставила чуть левее, так, чтобы свет из окна падал прямо на неё.
Да, я понимаю, что поступила некрасиво. Оговорила людей, соврала мужу. Но знаете что? Я не мать Тереза. Мне есть кого защищать.