В декабре, когда темнеет уже в четыре, Юлька стала замечать женщину в окне напротив. Их подъезды стояли друг к другу почти лоб в лоб через узкий двор в Алтуфьево, между двумя пятиэтажками только парковка и сломанные качели. Окно её квартиры на третьем этаже, и прямо напротив, тоже третий, окно той женщины. Раньше Юлька на это окно не смотрела вообще. А в декабре стала.
Каждый вечер, около половины восьмого, в окне зажигался свет. Не настольная лампа, общий, потолочный, нерасполагающий. Женщина садилась к окну с кружкой и просто сидела. Не читала. Не смотрела в телефон. Просто сидела. До половины одиннадцатого. Потом свет выключался.
— Юль, ты чего к окну прилипла? — спросила Анька, дочь, по видео. Анька училась на третьем курсе, жила в общаге у Курского. Звонила раз в три-четыре дня.
— Соседку напротив рассматриваю. Странная она какая-то.
— Мам, ну ты как баба Зина с моего этажа. Иди работай.
Юлька засмеялась и пошла работать. Бухгалтерия на удалёнке, три ООО плюс одно ИП, в декабре сезон отчётности, не до соседок. Но раз вечером выглядывала в окно, а соседка сидит. С кружкой.
Юлька жила в этой квартире семнадцать лет. Сначала с мужем Костей, потом одна. Развелись пять лет назад, без сильных скандалов, просто перестали друг друга терпеть. Алименты Костя честно платил до Анькиного восемнадцатилетия, потом ушёл в новую семью и стал звонить дочери раз в полгода. Юлька его не доставала.
Соседку в подъезде напротив она знала в лицо, но никогда не разговаривала. Звали её, кажется, Анна, Юлька слышала однажды летом, как её окликнули от лифта. Лет под пятьдесят, всегда в строгом пальто, с сумкой, в которой угадывался ноутбук. Юрист или экономист, Юлька так предположила. Юлька в людях редко ошибалась.
В конце ноября Юлька её во дворе перестала встречать. То есть совсем. До этого Анна выходила утром в восемь сорок, возвращалась в семь, Юлька её видела в окно, не специально, просто фиксировала про себя. А теперь, никаких выходов. И окно, и кружка, и сидение.
— Уволили, — сказала Юлька сама себе одним вечером, сидя за своим окном с собственной кружкой.
Она это поняла по ритуалу. Бухгалтер бухгалтера видит. Когда человек теряет работу, первые две недели он спит до обеда. Потом начинает «искать». На третьей неделе понимает, что искать особо некуда. На четвёртой, садится к окну и просто смотрит. Юлька это знала, потому что пять лет назад сама пережила похожее, когда фирма закрылась.
Десятого декабря в подъезде Юльки сломался лифт. Этаж не высокий, но третий с тяжёлыми сумками, это уже не каждый раз. Юлька на следующий день пошла за продуктами, в Пятёрочку, и на обратном пути решила завернуть в подъезд напротив. Лифт там работал, а ей подняться-то двадцать секунд. Через подвальный переход двух домов, мимо двух мусоропроводов, в чужой подъезд. Постояла, нажала кнопку.
В лифте оказалась эта самая Анна. С пустыми руками. Глаза красные, то ли от ветра, то ли нет.
— Здравствуйте.
— Здравствуйте.
— Простите, у нас лифт сломан. Я через ваш подъезд решила, выйду на третьем — у меня переход.
Анна кивнула. Лифт остановился на третьем.
— А вы тоже на третьем?
— Я тоже на третьем. Только в шестьдесят первой.
Юлька посмотрела на неё. Анна пыталась не плакать. Видно было, что секунду назад плакала.
— Я Юлия. — Юлька протянула руку. — Из подъезда напротив. Окна друг к другу смотрят.
— Анна Витальевна. — Она пожала руку. — Простите. Я сейчас не в форме.
Юлька не пошла дальше. Постояла в лифте.
— Анна Витальевна. У меня в сумке мандарины. Не угощу — лопнут.
Анна смотрела на неё секунду. Потом улыбнулась, криво, не до конца, но всё-таки.
— Заходите. У меня чайник как раз кипит.
Квартира шестьдесят первой была однушка, тесная, с двумя кроватями. На одной, старушка с тонкими седыми волосами, спала под двумя одеялами. Анна молча поставила палец к губам.
В кухне, пять метров, окно прямо на Юлькин подъезд. Юлька села. С её места было видно её собственное окно с кружкой и пледом на стуле. Она усмехнулась.
— А я вас вижу, оказывается.
— Знаю, — сказала Анна. — Я вас тоже. С декабря.
Они посмотрели друг на друга, и обе засмеялись. Не громко, Анна оглядывалась на спящую мать. Но засмеялись по-настоящему.
— Мама болеет?
— После инсульта восемь месяцев. — Анна разлила чай в две чашки. — Я перевезла её сюда в апреле. С Запорожской, у неё своя была. Здесь мы ближе к моей поликлинике.
— Работа? — спросила Юлька осторожно.
— Уволили. В сентябре. Сокращение в банке. Я там четырнадцать лет. Два месяца ходила по собеседованиям, потом в декабре уже устала.
Юлька кивнула. Сидела. Чай был с лимоном, прохладный, не горячий, Анна, видимо, заварила час назад и забыла.
— Анна Витальевна, можно я задам глупый вопрос?
— Задайте.
— Почему вы каждый вечер сидите у окна?
Анна молчала секунд десять.
— Потому что я не знаю, что мне делать вечером. Раньше я приходила домой в восемь, ужинала, проверяла, всё ли у мамы, и работала до двенадцати — отчёты, документы, всегда было что доделать. Теперь нет отчётов. Мама ложится в восемь. А мне ещё пять часов. И я не понимаю, что с ними делать. Поэтому сажусь к окну. Смотрю на двор. И думаю.
— А книги?
— Не лезут.
— А сериалы?
— Тем более.
Юлька понимающе кивнула. Помолчала.
— Анна Витальевна, у меня к вам предложение. Не обижайтесь.
— Что.
— У вас же небухгалтерское всё. Юрист, я угадала?
— Угадали.
— У меня клиент один — небольшое ООО, мебельная розница, нужен юрист на пару договоров в неделю. Я им вас рекомендую, если хотите. Деньги небольшие, тысяч сорок пять в месяц, но это начало. И будете снова приходить домой в восемь — а не сидеть с обеда.
Анна смотрела на неё. Долго.
— Юлия. Вы меня впервые видите.
— Семнадцать лет одно окно напротив другого. Это не «впервые», это уже почти родство.
Анна улыбнулась. Чуть. Без слёз.
Тридцать первого декабря Анька приехала к Юльке из общаги, на три дня. Привезла рюкзак грязного белья, банку мандаринов и довольное лицо. Юлька в этот день уже знала, что пригласит Анну Витальевну на ужин.
— Мам, какая ещё соседка? Ты ж её не знала никогда.
— Теперь знаю. Аня, она будет одна. Мать у неё лежачая, мать ложится в семь. Анна Витальевна до утра одна сидит у окна. Я не могу.
Анька закатила глаза. Но за «Юлька-добренькая» дочь свою маму давно уже не пилила.
В девять Анна Витальевна пришла. В руках, авоська, в авоське, салат оливье в стеклянной банке, бутылка тёщиного варенья из ежевики и томик стихов в обложке семидесятых. «Это я Аньке. Понимаю, не модно. Но вдруг.»
Анька взяла томик, скептически открыла. Прочитала первую страницу. Потом вторую.
— Юль, у меня в группе одна девочка такие штуки собирает.
— Угу, — сказала Анна Витальевна. — Я и думала, что кто-нибудь да читает.
Они сели за стол. Юлька разогрела курицу с картошкой, открыла шампанское. По телевизору шло какое-то новогоднее, никто не смотрел. Анна Витальевна рассказывала, как первый раз позвонила в это мебельное ООО, её взяли с третьей попытки, потому что директор сначала «не нанимал женщин старше сорока пяти», а потом она ему объяснила, что у неё опыт банковских юристов, и он сдался.
В полдвенадцатого Анька включила телевизор. Президент сказал что-то про год. Куранты. Все чокнулись.
Анна Витальевна посмотрела на Юльку через стол.
— Юлия. Если бы вы тогда в лифт не зашли.
— Зашла бы и без сломанного лифта. Я уже месяц вокруг вашего окна крутилась.
— Знаю. Я тоже крутилась вокруг вашего.
Анька смотрела то на одну, то на другую и думала про что-то своё.
В половине второго Анна Витальевна ушла к матери. Юлька с Анькой остались мыть посуду. Анька крутила в руках томик стихов, который Анна Витальевна так и оставила на столе.
— Мам, а ты завтра её позовёшь?
— Позову. У нас же индейка в холодильнике, не пропадать же.
— Ну позови. Только ты сама смотри — она вечером уйдёт, а ты опять у окна сидеть будешь?
Юлька засмеялась. У окна она планировала сидеть ровно тогда, когда у Анны Витальевны опять загорится свет. И снова им обеим будет видно через двор: кто из них с кружкой первая.