Алёша всегда первым мыл посуду.
Не потому что просили. Просто однажды в семь лет он понял: когда тарелки вымыты, Валентина Григорьевна не хмурится. Не хмурится — не вздыхает. Не вздыхает — значит, всё хорошо. Значит, он нужен.
Двадцать один год он думал, что это работает.
В детдоме, до того, как его забрали, он провёл четыре года. Алёша почти не помнил то время — только запах казённого мыла и синие казённые пижамы. А ещё — как дети все боялись, что за них не придут. За ним пришли. Валентина Григорьевна держала его за руку, пока они подошли к машине, и он запомнил это имя.
___________________________________________________________________________
Он был послушным мальчиком. Отличник. Никогда не дрался, не прогуливал, не грубил. Вынес мусор, не напоминай. Тихо делал уроки в своей комнате. Если у него что-то болело — не говорил, потому что боялся быть обузой.
Аркадий Михайлович — приемный отец — был человеком негромким. Он работал, смотрел по вечерам у телевизора, иногда трепал Алёшу по голове. Не злой. Просто где-то рядом, но не близко.
А Валентина Григорьевна была из тех, кто всегда знал, как правильно.
— Алёша, не сутулься. — Алёша, ты опять двойку получил по геометрии? — Алёша, посмотри на Петю из второго подъезда — он уже в олимпиадах.
Он не обижался. Думал — это и есть родители. Так бывает.
Той осенью ему было четырнадцать. Они поспорили из-за ерунды — Алёша не предупредил, что задержится после школы. Валентина Григорьевна стояла в коридоре и смотрела на него так, что он сразу понял: сейчас будет долго.
— Ты вообще понимаешь, что мы для тебя сделали? — начала она.
— Понимаю, — сказал он. Он всегда так говорил.
— Нет, не понимаю. Мы тебя взяли из жалости. Ты это понимаешь? Настоящие дети у нас были бы лучше. Они бы хотя бы ценили.
___________________________________________________________________________
В комнате стало тихо. Аркадий Михайлович стоял чуть сзади и смотрел в сторону — на вешалку с куртками.
Алёша изменилась. И пришел в свою комнату.
Он не плакал. Просто лёг на кровать и смотрел в потолок. За стеной вбил телевизор. Потом зашумела вода на кухне — Валентина Григорьевна мыла посуду. Жизнь шла дальше, как будто ничего не случилось.
Ночью он услышал, как они разговаривали на кухне.
— Валь, может, не надо было так, — говорил Аркадий Михайлович.
— А как надо? Пусть правда знает. Нам и нашим детям хватило бы за глаза, если бы получилось.
— Тихо. Он звучит.
— Ну и пусть. Зато честно.
Алёша тогда перевернулся на другую сторону и закрыл глаза.
Утром он встал в семь, сварил кашу — себе и им обоим — и вымыл кастрюлю до того, как они проснулись.
___________________________________________________________________________
Он продолжал жить так ещё четыре года. Сдал ЕГЭ, поступил в институт, уехал в другой город. Звонил по воскресеньям — сначала каждый, потом через одно, потом раз в месяц. Валентина Григорьевна жаловалась на здоровье, спрашивала, почему редко звонит, говорила, что они с Аркадием «уже не молодые».
Он слушал, говорил «да», «конечно», «понял».
Пять лет назад они видели Новый год. Всё было нормально — оливье, телевизор, разговоры ни о чём. Алёша уехал второго января и не был там с тех пор.
А этим летом позвонила тётя Рая — сестра Валентины Григорьевны. Сказала, что та плохо себя чувствует и очень скучает.
— Алёш, приезжай. Она же тебя как сын выросла.
Он приехал в пятницу. Привёз торт, фрукты, лекарства — попросила по телефону Валентина Григорьевна. Тётя Рая сидела на кухне, пила чай.
За ужином разговор получился стандартный — огород, соседи, цены в магазинах. Валентина Григорьевна сказала, что устала, и ушла спать рано.
___________________________________________________________________________
А тётя Рая налила ещё чаю и сказала:
— Она всем говорит, что ты ее кровный сын. Ничего никакого детдома не было. Подруги думают, что она тебя родила.
Алёша поставила чашку на стол.
— чувствительно?
Тётя Рая пожала плечами.
— Стыдно признавать, говорит. Что люди не так поймут. То, что она столько для тебя сделала — а ты как чужой. — Помолчала. — Я ей говорю: Валь, ты слушаешь себя? А она мне: «Я его пожалела, взяла, вырастила — а он даже спасибо нормального не сказал».
За окном пошел дождь. Тихий, летний.
Алёша посмотрела на торт — он так и стоял нетронутым на краю стола.
— Ладно, — сказал он. Встал, ополоснул свою чашку под краном и поставил сушиться.
Утром он уехал до того, как проснулась Валентина Григорьевна. Оставил деньги на тумбочке — на лекарства. И записку. Короткую.
Записка лежала там, где он ее оставил, пока Валентина Григорьевна не встала, не нашла денег и не развернула листок.
На нем было написано только: «Каша в кастрюле. Я сварил».