Галина Петровна стояла на крыльце своего нового дома в Лужках и не могла поверить, что эти сто двадцать квадратов из бруса, эта яблоня под окном и тишина — теперь её. Только её. Полтора года копила, два года строила, ещё полгода доделывала — и вот, на майские, перевезла последнюю коробку с книгами.
Пятьдесят восемь лет. Вдова. Бухгалтер на удалёнке. Дочь в Питере, замужем, забегает раз в полгода. И сын в Краснодаре — этот не звонит вовсе, обижен ещё с похорон отца, когда Галина не отдала ему отцовские «Жигули», а продала и закрыла кредит.
Она села на ступеньку, налила себе кофе из термоса и впервые за десять лет почувствовала, что плечи опустились. Просто опустились. Не держат ничего.
А через час во двор въехала «Газель».
— Галка, принимай родню! — закричала из кабины Людмила, двоюродная сестра. — Мы тебе картошку привезли семенную, и сами на пару недель к тебе, отдохнём, а то у Витьки в городе духотища, сил нет.
Из «Газели» выгрузились муж Людмилы Виктор, сын Лёшка двадцати восьми лет с женой Кристиной. Кристина — на сносях, живот вперёд, глаза по сторонам, цепкие.
— Ой, какой домина отгрохала, — присвистнул Виктор. — Ну, сеструха, шикуешь.
Галина растерянно держала термос.
— Люд, ты бы хоть позвонила.
— А чего звонить-то, мы ж не чужие. Лёш, тащи сумки в дом, Кристинке тяжело.
К вечеру они расположились так, будто прожили тут всю жизнь. Виктор разложил на новом столе свои инструменты — «всё равно мужских рук в доме нет, я починю, что надо». Людмила хозяйничала на кухне, открывала шкафы, цокала языком:
— Ой, Галь, у тебя тарелок всего шесть, а нас вон пятеро, бежать в магазин надо.
Кристина легла на диван в гостиной и включила телевизор погромче.
— Тёть Галь, а у вас вайфай ловит? А то я сериал не досмотрела.
Галина назвала пароль. Налила всем чаю. Достала из холодильника сыр, колбасу, помидоры — то, что покупала себе на неделю.
К одиннадцати ночи холодильник был пустой.
— Ну ты завтра в магазин сгоняешь, — зевнула Людмила, устраиваясь на её кровати в спальне. — А мы тут, на диванах. Кристинке нужно нормально лежать, ей нельзя на полу.
Галина постелила себе на раскладушке в маленькой комнате, которую планировала под кабинет. Лежала и думала: «Две недели. Сестра всё-таки. И Лёшку я с пелёнок помню».
Слово «нахлебники» она к родне не применяла. Пока.
На третий день Виктор сломал её новую газонокосилку.
— Да я её просто завёл, а она затарахтела и встала. Ты, Галь, бракованную купила, надо в магазин нести.
Косилка стоила сорок две тысячи. Куплена была неделю назад, чек лежал на тумбочке. Галина открыла крышку — масло было залито в бензобак.
— Витя, ты бензин с маслом перепутал.
— Да брось, я тридцать лет за рулём, я что, бензин от масла не отличу? Это они тебе подсунули, иди ругайся.
Лёшка в это время в её ванной перекладывал плитку — «дядь Галя, у тебя тут шов кривой, я сейчас подровняю». Через час шов был не кривой, а отбитый молотком кусок плитки и вырванный смеситель.
— Завтра новый купишь, — сказал Лёшка. — Я тебе бесплатно поставлю, считай, экономия.
Кристина из гостиной крикнула:
— Тёть Галь, а вы курицу варили? У меня токсикоз, мне надо бульон лёгкий, без специй.
Галина пошла варить курицу.
К концу первой недели приехала ещё одна машина. Родной брат Людмилы, Олег, с женой Тамарой и собакой — крупным алабаем по кличке Барон.
— Сестрёнка, мы на шашлычки! Люда сказала, у тебя простор, мангал есть.
Мангала не было. Олег с Виктором пошли в сад и сколотили мангал из её новых досок, которые Галина купила на летнюю беседку. Доски были сосновые, по восемьсот рублей штука. Сгорело четыре.
Алабай за один день вытоптал клумбу с тюльпанами, посаженную ещё прошлой осенью, и разодрал москитную сетку, пытаясь догнать кота соседей.
Вечером Олег поднял рюмку:
— За хозяйку! За Галку нашу! Молодец, дом отгрохала, теперь всей семьёй есть где собираться. Считай, родовое гнездо!
Все чокнулись. Галина тоже — машинально. И поняла, что слово «родовое» сейчас означает: они приехали навсегда. Не физически. А в голове у них — навсегда.
В понедельник она встала в шесть утра, пошла на кухню — а там гора посуды со вчерашних шашлыков. Жирные тарелки, обглоданные кости в раковине, пустые бутылки на подоконнике.
Галина включила воду и начала мыть. К восьми спустилась Людмила в её, Галинином, халате.
— Слышь, а хлеб где? Мы голодные сидим.
Галина обернулась с мокрыми руками.
— Люд, магазин в семь открывается. Сходи, тут пять минут.
— Да ты чего, я в халате. И денег нет с собой, всё в карте, а карту Витька куда-то засунул. Сгоняй сама, ты ж местная теперь.
Галина вытерла руки и пошла за хлебом. По дороге зашла в аптеку — за ночь так разболелась поясница, что выпрямиться было трудно. Купила пластырь, мазь, и заодно тонометр — свой старый сломала Кристина, села на тумбочку.
Верхнее было сто семьдесят. Нижнее — сто десять. Аптекарша посмотрела и тихо сказала:
— Женщина, вам бы прилечь.
Галина кивнула, взяла хлеб и пошла домой. Прилечь было негде — на её кровати спала Кристина с мужем, на диване — Олег с Тамарой, в кабинете на раскладушке — Виктор с Людмилой, потому что у Виктора, видите ли, болела спина и раскладушка ему была удобнее, чем диван.
Галина легла на коврик в прихожей. Подложила под голову куртку.
Через десять минут пришёл Барон и лёг рядом. От него пахло мокрой шерстью и колбасой.
В среду она поехала в город к терапевту. Сидела в очереди, листала телефон. Открыла переписку с дочерью — последнее сообщение от неё было месяц назад: «Мам, я закрутилась, наберу как смогу». Сын вообще не писал с Нового года.
И тут её осенило. Не план, а просто понимание, как это будет.
Она вышла из поликлиники, дошла до сквера, села на лавку и набрала Людмилу.
— Люд, тут такое дело… — голос у Галины сел сам собой, без всякой игры. — Я в больнице. Доктор говорит, надо срочно операцию. И с домом беда — я брала кредит на достройку, дом в залоге. Сейчас платить нечем, банк заберёт. Я не знаю, что делать.
Молчание в трубке длилось секунд пять.
— Какой кредит? Ты же говорила, на свои строила.
— Я думала, отобьюсь… Люд, мне страшно. Можете остаться, помочь? Хотя бы до операции.
— Галь, я… слушай, я тебе перезвоню. У Витьки тут дела в городе нарисовались, нам, кажется, ехать надо.
Гудки.
Галина положила телефон на колени и засмеялась. Тихо, без злости. Просто смешно стало, как быстро.
Через сорок минут она подъехала к дому. «Газели» во дворе уже не было. Машины Олега тоже. На крыльце сидела одна Кристина с собранной сумкой.
— Тёть Галь, за мной Лёша сейчас вернётся, он в магазин побежал, воды купить в дорогу. А я вам хотела сказать… вы не обижайтесь, но рожать я тут не буду. Мне в городе спокойнее, и врачи там нормальные.
— Конечно, Кристин. Поезжай.
— И вы это, не серчайте на маму Люду. Она просто за Витю переживает, у него правда спина.
Подъехал Лёшка, загрузил сумку, и Кристина уехала, даже не обнявшись.
Галина зашла в дом. Грязно. Раковина забита. На её кровати — простыня в каких-то жёлтых разводах. В саду — мангал на четырёх обугленных досках. Клумба вытоптана.
И тишина. Такая, что было слышно, как капает кран на кухне.
В пятницу позвонила соседка. Та самая, чьего кота гонял Барон. Тётя Нина, восемьдесят два года, всю жизнь учительница биологии, переехала в Лужки двадцать лет назад.
— Галина, ты живая? Я тебя три дня не вижу, а машины эти все разъехались. Случилось чего?
— Случилось, тёть Нин. Я вру всем, что у меня кредит и операция. А на самом деле просто очень устала.
Тётя Нина помолчала.
— Иди ко мне. У меня щи стоят, нормальные щи, без мяса, я мясо не ем. И поспишь у меня, кровать вдовья, широкая, никто не лезет.
Галина пошла. Прошла через калитку, через грядки с молодым луком, села у тёти Нины на табуретку и заплакала. Не красиво, не киношно — а как плачут женщины под шестьдесят, когда никто не видит: молча, носом, в рукав.
Тётя Нина не утешала. Поставила перед ней тарелку, положила ложку.
— Ешь. Потом поговорим.
Галина съела две тарелки. Потом тётя Нина уложила её на ту самую вдовью кровать, накрыла пледом и ушла на кухню гладить простыни.
Галина проспала четырнадцать часов.
В субботу утром у неё на телефоне было двадцать два пропущенных. От Людмилы — четыре. От Олега — два. От Лёшки — один. От Виктора — ни одного.
Она перезвонила Людмиле.
— Галь, ну ты чего трубку не берёшь? Я тут с ума схожу. Как ты? Прооперировали?
— Нет, Люд. Меня не прооперировали. Потому что операции не было.
Пауза.
— В смысле?
— В прямом. Не было ни кредита, ни операции. Я хотела посмотреть, как быстро вы соберётесь. Вы собрались за сорок минут.
— Ты… ты чего, Галка, разыграла меня? В своём уме? Я тут вся извелась, я Витьке говорю — ехать надо, помогать сестре, а он — куда ехать, у нас своих дел невпроворот…
— Люд.
— Чего?
— В гости больше не зову. И сирень, которую ты у меня осенью просила выкопать — не дам. Всё, Люд. Удачи.
Она нажала «сброс» и заблокировала номер. Потом по очереди — Виктора, Олега, Тамару, Лёшку, Кристину. Дольше всего держала палец над номером сестры. Заблокировала.
В понедельник пришёл мастер. Поменял смеситель в ванной — двенадцать тысяч за работу и материалы. Косилку Галина сдала в сервис, мастер посмотрел и сказал: «Бензобак промыть, фильтр поменять, четыре тысячи». Доски на беседку заказала заново.
К концу мая у неё зацвела сирень. Та самая, что соседка отдала из своего сада прошлой осенью — две веточки с корнями.
Галина сидела на крыльце вечером, пила кофе из своей кружки — синей, в горошек. На коленях лежал телефон, в нём — сообщение от дочери: «Мам, ты как? Тётя Люда написала, что ты совсем рехнулась, кидаешься на родню. Это правда?»
Галина посмотрела на сообщение. Подумала. Написала: «Правда. Приезжай, расскажу. Только без мужа и без претензий».
Отправила. Положила телефон экраном вниз на ступеньку.
В соседнем дворе тётя Нина громко звала кота:
— Мурзик! Мурзик, паразит, иди жрать!
Галина допила кофе, встала, взяла лейку и пошла поливать сирень.