Глава 2: Контрольный выстрел
Утро среды встретило О Хан-бёль запахом типографской краски и надвигающейся катастрофы. Она стояла в архиве агентства — пыльном, забытом всеми помещении в цокольном этаже, куда годами сваливали старые журналы, газеты и отжившую своё рекламную продукцию. Но ей нужно было не это. Ей нужна была та самая папка. Папка с грифом «Внутреннее расследование: Инцидент №2018-04», которую она поклялась никогда больше не открывать.
Шесть лет назад, когда всё случилось, ей было двадцать три. Свежеиспечённая выпускница факультета журналистики, она получила место стажёра в самом престижном агентстве страны. Её первым серьёзным заданием было написать пресс-релиз о продлении контракта Чон Хосока. Она помнила, как дрожали её пальцы над клавиатурой, как старший менеджер, господин Хван Минсу, передал ей флешку со словами: «Здесь вся информация. Не перепутай файлы».
Она перепутала.
На флешке было два документа: «Контракт_Финальная_Версия.docx» и «Контракт_Слухи_Для_Анализа.docx». Второй файл содержал неподтверждённые данные о том, что Хосок якобы использовал ghostwriter-услуги и участвовал в договорных отношениях с крупным рекламодателем в обход агентства. Она, ослеплённая желанием проявить себя, даже не проверила содержимое. Просто скопировала текст из второго файла и отправила его в редакции.
Через два часа ад разверзся.
Заголовки кричали: «Чон Хосок — певец под фонограмму чужих песен?», «Теневая сторона идеального айдола», «Обман на миллиард вон». Агентство трясло. Хосок отменил все выступления. Его рекламный контракт с «Lotte» был заморожен. А она сидела в женском туалете, дрожа как осиновый лист, и молилась, чтобы земля разверзлась и поглотила её.
Сейчас, стоя в архиве, Хан-бёль вспоминала это с кристальной ясностью. Дело не в ночном звонке Хосока. Дело в той флешке. Кто дал её господину Хвану? И почему после скандала Хван Минсу так быстро уволился, уехал за границу и словно растворился в воздухе?
— Вот ты где.
Голос раздался от двери. Хан-бёль резко обернулась, инстинктивно пряча найденную папку за спину. В дверном проёме, скрестив руки на груди, стоял Чон Хосок. Сегодня он выглядел иначе: ни следа вчерашней расслабленности. Чёрная водолазка обтягивала широкие плечи, челюсть была напряжена, а в глазах горел холодный, расчётливый огонь.
— Решила покопаться в собственных грехах? — он кивнул на папку, которую она безуспешно пыталась скрыть. — Или ищешь оправдания?
— Доброе утро, сонбэ-ним, — процедила она, возвращая себе самообладание. — Вы рано. До брифинга с журналистом Кимом ещё два часа.
— Я отменил его.
— Что?!
Хан-бёль почувствовала, как почва уходит из-под ног. Она потратила всю ночь на подготовку. Статья должна была выйти сегодня в полдень. Всё было просчитано до мелочей.
— Ты не ослышалась. Я отменил его, — Хосок шагнул вглубь архива, и пыль заплясала в лучах утреннего солнца, пробивающегося сквозь маленькое подвальное окно. — Я передумал. Мы не будем публиковать ту версию.
— Это невозможно! — она сама удивилась резкости своего голоса. — Репортёр уже подготовил макет. Если мы сейчас дадим задний ход, он решит, что мы что-то скрываем. Он начнёт копать глубже. И тогда состояние Ли Ён-джу...
— Ли Ён-джу сегодня утром попыталась покончить с собой.
Слова упали, словно камень в колодец. Глухо. Бесповоротно. Хан-бёль замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица. Хосок смотрел на неё без тени эмоций, но она заметила, как побелели костяшки его пальцев, стиснутых в кулаки.
— Она в больнице Святой Марии, — продолжил он. — Её мать позвонила мне час назад. Ён-джу оставила предсмертную записку. Угадай, о чём она?
Хан-бёль молчала. Горло перехватило.
— Она написала, что устала быть идеальной, — голос Хосока дрогнул. Впервые за всё время она услышала в нём не презрение, не гнев, а боль. Настоящую, живую боль. — Устала от того, что каждый её шаг отслеживают, обсуждают, осуждают. Она написала, что тот вечер в ресторане был её днём рождения, и никто, ни один чёртов человек не поздравил её. Она напилась в одиночестве. А я просто оказался рядом. Если бы я не поймал её за руку...
— Она упала бы с лестницы, — закончила Хан-бёль севшим голосом.
— Именно, — он горько усмехнулся. — А мир решил, что я её ударил. Вот она, твоя хвалёная работа, PR-менеджер. Мы создаём идеальные картинки, а за ними люди рассыпаются на куски.
В архиве повисла тишина. Хан-бёль медленно опустила папку на старый деревянный стол. Внутри неё боролись противоречивые чувства: профессиональная паника из-за сорванной публикации, человеческое сочувствие к девушке, которую она даже не знала лично, и странное, неуместное желание подойти к Хосоку и... что? Утешить? Какая глупость. Он раздавит её за одну такую попытку.
— Тогда что мы будем делать? — спросила она, переходя на деловой тон. Это был её защитный механизм. — Если не эта статья, то нужна другая стратегия.
— Вот поэтому ты здесь, — Хосок шагнул ближе. Теперь их разделяло всего полметра. — Я хочу, чтобы ты сказала мне правду. Не ту, которую мы продаём журналистам. Настоящую правду. Что случилось шесть лет назад?
Вопрос застал её врасплох.
— Вы знаете, что случилось, — она отвела взгляд. — Я ошиблась. Отправила не тот файл.
— Это я знаю. Я спрашиваю о другом. Кто дал тебе тот файл?
Хан-бёль замерла. Вот оно. Тот самый вопрос, которого она боялась и ждала одновременно. Она подняла глаза и встретилась с его взглядом. Впервые за шесть лет между ними не было ни ненависти, ни презрения. Только странное, почти осязаемое напряжение, словно воздух перед грозой.
— Господин Хван Минсу, — медленно произнесла она. — Мой непосредственный руководитель. Он передал мне флешку и сказал, что на ней проверенная информация.
— Хван Минсу уволился через неделю после скандала.
— Я знаю.
— И уехал в Канаду.
— Я знаю.
— Ты никогда не думала, что это странно?
Хан-бёль горько усмехнулась. Она думала об этом каждую чёртову ночь последние шесть лет. Но она была никем — стажёром, на которого повесили всех собак. Кто бы стал её слушать? К тому же Хосок сам заступился за неё, и любое её слово в свою защиту выглядело бы как неблагодарность.
— Думала, — призналась она. — Но у меня не было доказательств. И нет до сих пор.
— Теперь есть я.
Хосок произнёс это так просто, так буднично, что она не сразу осознала смысл. Он предлагал ей союз? Тот самый Чон Хосок, который шесть лет смотрел на неё как на пустое место? Который вчера называл её лгуньей?
— Зачем вам это? — спросила она, и голос её предательски дрогнул.
— Потому что, — он сделал ещё полшага, и теперь она чувствовала тепло его тела, — если моя карьера когда-нибудь рухнет, я хочу, чтобы это было из-за моих собственных ошибок, а не из-за того, что кто-то в моём собственном агентстве воткнул мне нож в спину. А ещё... — он на мгновение замялся, что было совершенно на него не похоже, — я устал тебя ненавидеть. Это отнимает слишком много сил.
Хан-бёль почувствовала, как земля уходит из-под ног второй раз за утро. Она открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент её телефон разразился оглушительной трелью. На экране высветилось: «Ким Минджун, Korea Star News».
— Чёрт, — выдохнула она. — Это журналист.
— Ответь, — скомандовал Хосок.
Она нажала на приём и включила громкую связь.
— Госпожа О! — голос репортёра Кима звучал взволнованно и одновременно торжествующе. — Я надеюсь, у вас есть объяснение. Только что анонимный источник прислал в редакцию видеозапись. На ней видно, как Чон Хосок входит в ресторан с Ли Ён-джу. И там есть звук. Она кричит на него. Обвиняет в том, что он разрушил её жизнь. Вы понимаете, что это значит?
Хан-бёль побледнела. Запись со звуком? Но откуда? В ресторане не было камер в VIP-зоне.
— Господин Ким, дайте нам час, — произнесла она ледяным тоном, хотя внутри всё дрожало. — Это смонтированная запись. Мы предоставим доказательства.
— У вас есть час, — отрезал журналист. — Потом я публикую всё как есть.
Она сбросила вызов и посмотрела на Хосока. Его лицо превратилось в каменную маску, но в глазах плескалась ярость.
— Запись со звуком, — медленно произнёс он. — Значит, нас подслушивали.
— Или среди ваших знакомых есть предатель.
Их взгляды встретились. В этот момент всё изменилось. Они больше не были врагами, вынужденными терпеть друг друга. Они стали напарниками против неизвестного противника.
---
В то же утро, на пятнадцатом этаже того же здания, в просторной тренировочной студии, разгоралась своя битва.
Квон Джихёк выполнил идеальное вращение и замер перед зеркалом, ожидая, пока Ли Соль повторит движение. Она попыталась — и сбилась на середине. Её кроссовок скользнул по лакированному полу, и она едва не упала.
— Бесполезно, — бросил он, даже не оборачиваясь. — Ты никогда не будешь готова к дебюту. Может, тебе лучше вернуться на улицу, где твои дёрганые движения хоть кому-то кажутся танцем?
— А тебе, может, лучше вернуться к папочке и поплакаться, что девочка не танцует под твою дудку? — огрызнулась Соль, потирая ушибленное колено.
Джихёк резко развернулся. Его глаза метали молнии.
— Ты хоть понимаешь, что из-за тебя нас могут не выпустить? Что мой отец...
— Твой отец! — перебила она, вскакивая на ноги. — Всё время твой отец! Ты сам-то кто без него, а, Квон Джихёк? Танцор? Артист? Или просто мальчик с деньгами и связями?
Он шагнул к ней, сжимая кулаки. Она не отступила. Они стояли лицом к лицу, тяжело дыша, и воздух между ними искрился от напряжения.
— Я — тот, кто тренируется по двенадцать часов в сутки, — процедил он. — Тот, кто с десяти лет на сцене. Тот, кто знает, что такое дисциплина. А ты... ты просто дикарка, которая думает, что талант всё спишет.
— Лучше быть дикаркой с талантом, чем марионеткой без души, — парировала она и, сама не понимая зачем, толкнула его в плечо.
Он перехватил её руку. Его пальцы сомкнулись на её запястье — сильно, но не грубо. Она попыталась вырваться, но он держал крепко.
— Отпусти!
— Сначала извинись!
— За что?! За правду?!
Их лица оказались непозволительно близко. Соль почувствовала его дыхание на своей щеке — горячее, прерывистое. Её сердце колотилось так громко, что, казалось, он должен был его слышать. Его глаза — тёмные, глубокие — смотрели на неё с такой интенсивностью, что у неё перехватило дыхание.
— Ты невыносима, — прошептал он.
— А ты самодовольный придурок, — выдохнула она в ответ.
Их взгляды встретились. И в этот момент что-то неуловимо изменилось. Злость никуда не делась, но к ней примешалось что-то ещё. Что-то опасное. Что-то, от чего её щёки начали предательски краснеть. Она снова дёрнулась, пытаясь вырваться, и он внезапно отпустил её, отступая на шаг.
— Завтра в шесть утра, — сказал он отрывисто, отворачиваясь к зеркалу. — Я покажу тебе правильную технику. Если опоздаешь хоть на минуту, я попрошу заменить тебя.
— Не дождёшься, — бросила она, подхватывая свою сумку.
Соль вылетела из студии, хлопнув дверью, и прислонилась к стене в коридоре. Сердце всё ещё колотилось. Она прижала ладонь к пылающей щеке и тихо выругалась. Это не могло происходить на самом деле. Она не могла испытывать ничего, кроме ненависти, к этому высокомерному, избалованному, невероятно талантливому...
— Вот чёрт, — прошептала она в пустоту коридора.
---
Тем временем в архиве Хан-бёль лихорадочно перебирала бумаги. Она была в своей стихии: кризис-менеджмент, экстренные решения, холодный расчёт. Но впервые за долгое время она чувствовала нечто большее, чем профессиональный азарт. Она чувствовала ярость.
— Кто-то слил запись, — говорила она, скорее размышляя вслух, чем обращаясь к Хосоку. — Вчера, когда мы закончили встречу, я сразу же связалась со службой безопасности ресторана. Они подтвердили, что камер в VIP-зоне нет. Значит, кто-то из присутствовавших записал вас.
— Кроме нас с Ён-джу, там было ещё трое: менеджер ресторана, официант и её водитель, — Хосок стоял у стены, наблюдая за ней с непроницаемым лицом. — Менеджер дорожит репутацией заведения. Официант — пожилой мужчина, который понятия не имеет, кто я такой. Остаётся водитель.
— Которого наняла Ли Ён-джу.
— Или её агентство.
Хан-бёль остановилась, переваривая информацию. Агентство Ли Ён-джу, «StarLight Entertainment», было их прямым конкурентом. Если запись слили они, это могло быть частью более крупной игры.
— Мне нужно будет встретиться с директором StarLight, — сказала она. — Но сначала мы должны нейтрализовать эту публикацию. У нас меньше часа.
— Я знаю, что нужно сделать, — Хосок оттолкнулся от стены и подошёл к ней. — Я дам интервью в прямом эфире.
— Что?! — она в ужасе уставилась на него. — Это безумие! Вы не можете выйти в эфир без подготовки! А если они спросят...
— Я скажу правду, — перебил он. — Всю. О том, что Ён-джу была пьяна. О том, что я пытался ей помочь. О том, что кто-то пытается разрушить и её, и мою карьеру.
— Но это разрушит её репутацию!
— А что важнее — репутация или жизнь?! — его голос взорвался болью. — Она чуть не умерла сегодня, Хан-бёль! Чуть не умерла, потому что боялась скандала больше, чем смерти! Я не позволю этому повториться. Если мне придётся пожертвовать своим имиджем «идеального айдола», чтобы спасти человека, я это сделаю.
Она смотрела на него и чувствовала, как что-то внутри неё — какая-то старая, давно возведённая стена — начинает рушиться. Шесть лет она считала его высокомерным, холодным, расчётливым. Но сейчас перед ней стоял не «Бриллиантовый голос Кореи». Перед ней стоял человек, который был готов потерять всё, чтобы поступить правильно.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Будет прямой эфир. Но я напишу для вас основные тезисы. И я буду рядом. Всё время.
— Неужели? — он поднял бровь, и на мгновение в его глазах мелькнула тень привычной иронии. — Знаменитая О Хан-бёль будет держать меня за руку?
— Я серьёзно, — она даже не улыбнулась. — Если вы ошибётесь, скандал поглотит нас обоих. Поэтому я не дам вам ошибиться.
Он посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Словно видел её впервые.
— Знаешь, — медленно произнёс он, — за эти шесть лет ты единственная, кто ни разу не попытался мне польстить. Ты единственная, кто спорит со мной, не боясь последствий. Это... раздражает. Но это также вызывает уважение.
Хан-бёль почувствовала, как щёки наливаются теплом. Она поспешно отвернулась, делая вид, что ищет что-то в папке, и пробормотала:
— У нас сорок пять минут до эфира. Не теряйте времени.
Но уголки её губ дрогнули в едва заметной улыбке. Потому что впервые за шесть лет Чон Хосок сказал ей что-то, что не было замаскированным оскорблением. И это странным образом согревало её больше, чем любые комплименты, которые она когда-либо слышала.
---
Через двадцать минут студия на первом этаже агентства была готова. Операторы проверяли камеры, осветители выставляли софиты, звукорежиссёр колдовал над микрофонами. Хан-бёль стояла за камерой с тезисами в руках. Напротив неё, в кресле перед объективом, сидел Хосок. Он выглядел собранным и спокойным, но она заметила, как его пальцы нервно постукивают по подлокотнику.
— Помните, — сказала она, и он посмотрел на неё, — вы не оправдываетесь. Вы объясняете.
— Я знаю.
— Первое: объясните ситуацию с Ён-джу без деталей. Второе: выразите сожаление. Третье: объявите, что берёте перерыв в публичной деятельности, чтобы переосмыслить...
— Нет.
— Что?
— Я не буду говорить про перерыв. Это будет выглядеть как бегство.
— Это стратегическое отступление! — она чувствовала, как контроль над ситуацией ускользает. — Вы не можете продолжать работу как ни в чём не бывало после такого!
— Могу, — он посмотрел ей прямо в глаза. — И буду. Потому что, если я исчезну, они победят. Те, кто слил запись. Те, кто хочет уничтожить меня. Я не доставлю им такого удовольствия.
— Вы невозможны, — выдохнула она.
— Я в курсе.
Режиссёр трансляции объявил тридцатисекундную готовность. Хан-бёль в последний раз посмотрела на Хосока. Он сидел расслабленно, но она видела, как напряжены его плечи. И тогда, повинуясь внезапному порыву, она шагнула к нему и быстро коснулась его руки.
— У вас всё получится, — прошептала она.
Он удивлённо поднял глаза, но она уже отступила назад, скрываясь в тени за камерами. Красный индикатор загорелся. Прямой эфир начался.
---
— Добрый день, — голос Хосока звучал спокойно и уверенно. — Меня зовут Чон Хосок. Я обращаюсь к вам напрямую, потому что ситуация, которая сложилась вокруг моего имени, требует не пресс-релизов, а честного разговора.
Хан-бёль задержала дыхание. Он полностью отклонился от её тезисов. Он говорил по-своему. И это было... прекрасно.
— Вчера вечером я был в ресторане с коллегой, Ли Ён-джу. Она была расстроена. Она плакала. Я пытался её поддержать. В какой-то момент она оступилась, и я схватил её за руку, чтобы предотвратить падение.
Он сделал паузу, глядя прямо в камеру.
— Запись, которая появилась сегодня, — это фрагмент, вырванный из контекста. Я не знаю, кто и зачем это сделал. Но я знаю одно: за каждым заголовком, за каждым скандалом стоят живые люди. Люди, которым больно. Люди, которые страдают, пока мы обсуждаем их за чашкой кофе.
Хан-бёль почувствовала комок в горле. Он говорил о себе. О ней. О всех, кто годами жил под прицелом общественного мнения.
— Поэтому я прошу вас: прежде чем делать выводы, вспомните, что вы не знаете всей истории. И ещё я прошу вас... — он на мгновение замолчал, словно собираясь с силами, — ...пожелать добра Ли Ён-джу. Ей сейчас очень нужно ваше тепло.
Трансляция завершилась. Красный индикатор погас. В студии повисла тишина, а затем взорвалась аплодисментами съёмочная группа. Хан-бёль стояла неподвижно, чувствуя, как что-то горячее и неожиданное подступает к горлу.
Хосок поднялся с кресла и медленно подошёл к ней.
— Ну что, PR-менеджер О, — его голос звучал устало, но в нём слышалась улыбка, — я всё испортил?
Она посмотрела на него снизу вверх. На его уставшее, но прекрасное лицо. На тени под глазами, которые не мог скрыть даже грим. На морщинку между бровями, которая появлялась только тогда, когда он искренне переживал.
— Нет, — ответила она, и её голос прозвучал удивительно мягко. — Вы всё сделали правильно. Это было...
— Неужели комплимент? — он изобразил удивление. — От О Хан-бёль? Я должен запомнить этот день.
Она невольно улыбнулась, и он улыбнулся в ответ — впервые за шесть лет не иронично, не холодно, а по-настоящему. И в этот момент что-то между ними окончательно треснуло. Не ледяная стена вражды, а та невидимая плёнка, которая мешала им видеть друг друга настоящими.
— Мне нужно проверить реакцию в соцсетях, — пробормотала она, отводя взгляд. — И связаться с журналистом Кимом.
— Конечно, — кивнул он. — А я поеду в больницу. К Ён-джу.
— Я с вами.
Он удивлённо поднял бровь.
— Это часть работы, — быстро добавила она. — Если кто-то увидит вас в больнице, нужна будет правильная интерпретация.
— Разумеется, — сказал он, но в его голосе звучало что-то, похожее на разочарование. — Только работа.
— Только работа, — подтвердила она, но сердце пропустило удар.
В этот вечер, сидя в машине по дороге в больницу Святой Марии, они молчали. Но это было другое молчание. Не напряжённое, как раньше. Скорее, задумчивое. Словно оба переваривали события этого сумасшедшего дня.
А где-то далеко, в тренировочной студии, Ли Соль отрабатывала то самое вращение — снова и снова, до седьмого пота, до горящих мышц. Она не собиралась опаздывать завтра в шесть утра. И она не собиралась проигрывать Квон Джихёку ни в чём — ни в танце, ни в этой странной войне, которая с каждым днём всё меньше напоминала войну.
В здании Big Hit Entertainment ночная смена только начинала свою работу. Где-то наверху трезвонил телефон журналиста Кима. Где-то в сети плодились комментарии под видео с прямым эфиром Хосока. Механизм индустрии развлечений продолжал вращаться — сложный, безжалостный, но иногда дающий сбои. Сбои, которые называются человечностью.
И именно эти сбои, думала Хан-бёль, глядя на пролетающие за окном огни вечернего Сеула, делали её работу не просто профессией. А чем-то гораздо более важным.
— Мы приехали, — сказал водитель.
Хан-бёль посмотрела на Хосока. Он смотрел на неё. Их глаза встретились, и в этот миг оба поняли: что бы ни случилось дальше, пути назад уже нет.
---
Продолжение следует...
С любовью, Кэтрин
Начало истории