Глава 1: Шрам на безупречном холсте
Стеклянные двери конференц-зала Big Hit Entertainment сомкнулись за спиной О Хан-бёль с тихим, но зловещим шипением. Или ей это просто показалось. Здесь, на седьмом этаже главного офиса, даже воздух, казалось, был пропитан дорогим парфюмом и напряжением, которое можно было резать ножом, тупым, как её вчерашние попытки написать идеальный заголовок для Twitter.
Хан-бёль, руководитель PR-отдела, стояла перед огромным панорамным окном, глядя не на захватывающий вид Сеула, залитого оранжевым светом заката, а на своё отражение. Идеально сидящий брючный костюм угольно-серого цвета, собранные в строгий, но элегантный пучок волосы, на лице — маска непроницаемого спокойствия. «Идеальная броня», — называла она это про себя. Броня, которая скрывала бешено колотящееся сердце и ладони, вспотевшие от одной мысли о том, кто именно сидит за её спиной.
За длинным столом из чёрного дерева, вальяжно откинувшись на спинку стула, сидел он. Чон Хосок. Главная звезда агентства, «Бриллиантовый голос Кореи», самый высокооплачиваемый айдол-актёр и, по совместительству, её личный ночной кошмар на протяжении последних шести лет. Сегодня на нём была простая белая футболка, которая, вероятно, стоила больше, чем её месячная зарплата, а чёрные джинсы подчёркивали расслабленную грацию хищника на отдыхе. Он не смотрел на неё. Его внимание было поглощено стопкой распечатанных новостных статей, разложенных перед ним, словно улики на месте преступления.
— Итак, — произнёс он, и его низкий, бархатистый голос, который сводил с ума миллионы, сейчас звучал как раскат далёкого грома. Он перевернул страницу, даже не поднимая глаз. — Это всё, на что способен хвалёный кризисный менеджмент нашего агентства? «Недоразумение»? «Техническая накладка»?
Каждое слово падало в тишину комнаты, словно ледяная капля. Речь шла о вчерашнем инциденте: папарацци удалось заснять его во время неофициальной встречи с молодой актрисой Ли Ён-джу, которая была его партнёршей в новой дораме. Фотография была двусмысленной: казалось, он грубо схватил её за запястье. Комментарии в сети взорвались: от «абьюзер» до «скрытые отношения». Хан-бёль лично курировала выпуск первого пресс-релиза, который должен был потушить пожар, не раскрывая правды. Потому что правда была такова: Ли Ён-джу, будучи в нетрезвом состоянии, споткнулась на лестнице ресторана, и Хосок просто удержал её от падения, не дав сломать шею. Но раскрыть состояние актрисы означало уничтожить её карьеру.
— Это было согласованное заявление, — голос Хан-бёль прозвучал твёрже, чем она ожидала. Она медленно повернулась, встречая его взгляд. — Правда была бы для всех хуже, чем туманная формулировка.
— Правда, — Хосок наконец поднял на неё глаза. Тёмные, глубокие, полные одновременно презрения и непонятной, затаённой горечи. — Ты хоть знаешь значение этого слова, О Хан-бёль? Или твой словарный запас ограничен лживыми пресс-релизами, которые уничтожили моё настоящее лицо?
Это был удар ниже пояса. Они оба знали, о чём он говорит. Шесть лет. Та самая ошибка. Хан-бёль почувствовала, как кровь отливает от её щёк, а старая, тщательно запрятанная вина снова вонзила когти в горло, мешая дышать. Но она не могла позволить себе слабость. Не сейчас. Не перед ним.
— Шесть лет назад я была новичком-стажёром, и информация, попавшая в пресс-релиз, была предоставлена мне как подтверждённая, — ответила она ровным голосом, отточенным за годы работы в этом змеином гнезде. — Я понесла за это ответственность. И если мне не изменяет память, именно вы, сонбэ-ним, заступились за меня перед бывшим директором. С тех пор я не допустила ни одной ошибки.
Хосок усмехнулся, но в его усмешке не было и тени веселья. Он встал — высокий, подавляющий, заполнив собой всё пространство. Он медленно обошёл стол и остановился в шаге от неё. Запах его парфюма — смесь сандала и морского бриза — окутал её, вызывая предательскую дрожь, которую она поспешила подавить. Между ними лежала пропасть из шести лет неловких встреч в коридорах, колких замечаний на летучках и вот этой, почти осязаемой, вибрирующей в воздухе неприязни. По крайней мере, так думали все. Так думала и она сама.
— Заступился? — переспросил он, склонив голову набок. Его близость была невыносима. — Моя мотивация была сугубо эгоистичной. Эффективная машина по устранению моих проблем — это выгодное вложение. Я не мог допустить, чтобы такую многообещающую лгунью уволили.
— Тогда и сейчас вы не правы, — тихо, но твёрдо произнесла она, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Моя работа — защищать вашу репутацию, а не лгать. И если мой метод вам не по душе, вы вольны запросить себе другого менеджера. Я с радостью уступлю это место.
— Думаешь, у меня не было такого желания? — он внезапно поднял руку, и Хан-бёль инстинктивно отшатнулась, ожидая чего угодно, но не этого. Хосок мягко коснулся брелока на её сумке, стоящей на столе. Это был маленький, выцветший от времени деревянный слоник. — Но президент Пан считает, что лучше тебя с кризисами не справляется никто. Его слова.
В этот момент резко распахнулась дверь, и в комнату вихрем ворвалась Пак Со-джин, её младшая ассистентка, с двумя огромными стаканчиками кофе.
— Старшая, вот ваш двойной эспрессо! Ой, простите! — она замерла, увидев их почти интимную, но при этом наполненную электрическим напряжением близость. — Я просто... кофе прольётся... дверь...
Хосок резко опустил руку и отступил на шаг. Маска холодного безразличия снова вернулась на его лицо.
— Мы ещё не закончили, О Хан-бёль, — бросил он, направляясь к выходу. — Завтра утром ты лично скоординируешься с журналистом из «Korea Star News». Я хочу, чтобы моя версия, история о том, как я «помог коллеге», была опубликована в разделе светской хроники, а не новостей о скандалах. Без упоминания состояния Ён-джу. Справишься?
— Разумеется, — ответила она, глядя ему в спину. — Это моя работа.
Когда дверь за ним закрылась, Хан-бёль позволила себе медленно выдохнуть, чувствуя, как дрожат колени. Она взяла из рук ошарашенной Со-джин стаканчик с кофе и сделала большой глоток, не чувствуя вкуса.
— Ух ты, — прошептала Со-джин, поправляя очки. — Слушайте, начальница, эта ваша война. Это же нечто! Холодная война века. Каждый раз, когда вы двое в одной комнате, у меня волосы на затылке дыбом встают. Вы его ненавидите, он вас ненавидит... Это так... драматично! Прямо сюжет для дорамы.
Хан-бёль устало потёрла переносицу. «Ненависть», — повторила она про себя. Если бы всё было так просто. Она помнила тот день шестилетней давности не так, как его помнил мир. Она помнила не скандал, а то, что было после. Она, дрожащая от ужаса, ожидающая неминуемого увольнения и судебного иска, и он — золотой мальчик, лицо бренда, репутация которого была растоптана её глупой, непростительной оплошностью. Она перепутала файлы на флешке, отправив журналистам черновик с непроверенными, уничтожающими его слухами. Когда он ворвался в офис, она думала, он убьёт её.
А он... Он кричал. Страшно, жестоко, разбивая её самолюбие в пух и прах. А потом он увидел её лицо. Её настоящий, животный страх. И что-то в его глазах изменилось. Он ушёл, хлопнув дверью. А на следующее утро она узнала, что он пошёл к начальнику, взял всю вину на «недопонимание внутри команды» и лично попросил не увольнять «этого некомпетентного стажёра».
Почему? Из жалости? Из презрения, которое было сильнее гнева? Это «почему» мучило её шесть лет. И теперь, работая с ним каждый день, она чувствовала эту странную, болезненную пульсацию между ними — не только гнев, но и что-то невысказанное, что-то, что она отказывалась называть собственным именем.
— Идём, — сказала она Со-джин, отгоняя ненужные мысли. — Нам нужно подготовить почву для завтрашней статьи у журналиста Кима. И да, найди мне все данные по новым стажёрам, которые готовятся к дебюту. У меня предчувствие, что с ними тоже придётся повозиться.
Предчувствие её не обмануло. Потому что в то же самое время, в подвальном тренировочном зале агентства, разворачивалась другая маленькая драма.
Юный гений танцев Квон Джихёк вытирал пот со лба, сверля взглядом спину Ли Соль, своей напарницы по предстоящему дебюту. Они были главными кандидатами в новую хип-хоп группу, которую агентство готовило к запуску. Джихёк был сыном известного продюсера, высокомерным, привыкшим к тому, что мир вращается вокруг него. Соль же была с улицы — девушка, которая пробилась сама, чей талант был грубым, неогранённым, но ослепительно ярким.
— Ты можешь двигаться хоть немного синхронно? — бросил он, скрестив руки на груди. — Или твоё хвалёное уличное чувство ритма существует только в твоей голове?
Соль медленно выпрямилась. Её короткие, выкрашенные в пепельный блонд волосы прилипли к вискам. Она посмотрела на него с вызовом.
— Мой ритм не для тех, кто танцует как робот, запрограммированный папочкой, — парировала она. — Добавь немного души, и, может быть, у тебя получится понять, что я делаю.
— Что ты сказала?
— Ты слышал.
Их глаза встретились, и воздух в зале накалился не меньше, чем в конференц-зале этажом выше. Это была другая форма неприязни. Юная, дерзкая, приправленная взаимным восхищением, которое оба яростно отрицали.
Поздним вечером, когда офис опустел, Хан-бёль всё ещё сидела за своим столом. Монитор высвечивал десятки вкладок: социальные сети, новостные порталы, письма от репортёров. Она правила текст для завтрашней публикации у журналиста Кима, ювелирно вставляя в описание вечера нужные слова: «забота», «профессионализм», «быстрая реакция». В её версии Хосок превращался в рыцаря, а вся двусмысленность сводилась к нулю. Она была мастером слова. Кукловодом правды.
Но внутри неё что-то надломилось. Сегодня он снова задел ту струну, которую она так тщательно скрывала. Шесть лет чувства вины и его странного покровительства-презрения. Она вспомнила его слова о её «словарном запасе». Она вспомнила, как его пальцы на секунду замерли над брелоком-слоником — подарком от отца, который умер вскоре после того скандала.
Внезапно зазвонил её личный телефон. Номер не определился. Она нехотя взяла трубку.
— Алло?
— Это Хосок.
Её сердце пропустило удар. Он никогда не звонил ей на личный номер.
— Я слушаю, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал деловито.
— Завтра... В ту статью. Добавь, что я сожалею, что доставил беспокойство, — его голос звучал устало и как-то... по-человечески. — И ещё кое-что. Я знаю, почему Ён-джу была пьяна. У неё проблемы. Большие. Если завтрашняя статья не поможет, возможно, нам действительно придётся рассказать правду. Но не так, как ты думаешь. Я не собираюсь выставлять её виноватой. Я возьму удар на себя.
Хан-бёль замерла. Это было впервые. Он говорил с ней не как с инструментом, а как с человеком.
— Зачем вы мне это говорите? — спросила она, и её голос дрогнул.
В трубке повисла долгая пауза.
— Потому что ты единственная, кто умеет лгать так, что это звучит как истинная правда, О Хан-бёль, — наконец произнёс он, и в его тоне не было яда. Только странная, горькая усмешка. — И, возможно... на этот раз нам понадобится именно это.
Он отключился, оставив её в тишине кабинета, с телефоном в руке и странным, давно забытым чувством. Чувством, что за всей этой броней и ненавистью скрывается нечто, с чем даже она, мастер манипуляции словами, не сможет справиться. Первая нить, связывающая их общей тайной, была протянута. Нить правды, основанная на искусной лжи.
Продолжение следует...
С любовью, Кэтрин
"Некоторые имена изменены специально "