"Счёт без покрытия". Повесть. Автор Дарья Десса
Глава 4
Алексей Борисович Дарьянов медленно спустился в гостиную. Ступени привычно скрипнули под его весом – дом пел свою старую песню, и он давно перестал замечать этот звук. Но сегодня всё вдруг показалось иным: слишком громким и чрезмерно назойливым. Может быть, нервы. Или то самое чувство, которое приходит перед важными событиями, – когда всё вокруг настораживает и обыденные вещи обретают странную отчётливость.
«Вот теперь можно и развлечься», – подумал он, хотя никакого веселья не чувствовал. Закурил сигарету – тонкую, с золотым ободком, те самые, которые Шварц привозил ему из-за границы. Здесь, в России, такие было не достать: эту марку почему-то не продавали. Щёлкнула зажигалка: выдох, дым, первое лёгкое головокружение. Потом Дарьянов подошёл к бару, занимавшему целую стену в углу гостиной. Там, за стеклянными дверцами, выстроился внушительный арсенал самых изысканных напитков: многолетние виски, лимитированные партии текилы, французские коньяки в хрустальных графинах, несколько бутылок дорогого вина, которое он берёг для особых случаев, кристально чистая водка.
Случай, пожалуй, подходящий. Что же предложить гостям для начала? Пока он раздумывал, рука его – будто живущая собственной жизнью – машинально потянулась к высокой, приземистой бутылке тёмного стекла. Коньяк. Старый, выдержанный, с золотистой наклейкой и вытисненным на сургуче гербом. Дарьянов усмехнулся: руки никогда не ошибаются. Они помнят то, что голова предпочитает забыть.
Он вытащил из бара шесть длинных, тонкостенных рюмок – их хрусталь был настолько прозрачен, что казалось, будто держишь в пальцах капли застывшей воды. Расставил их на полированной столешнице ровным рядом, как солдатиков. Открыл бутылку – пробка вышла с приглушённым приятным для слуха хлопком – и разлил напиток: ровно на палец, ни миллилитром больше, ни меньше. Он не терпел неточности даже в таких мелочах.
Гостиная медленно наполнялась ароматом: зрелый виноград, дубовая бочка, капли южного солнца, запечатанные в стекле на долгие годы. Запах был впечатляющим настолько, что можно было закрыть глаза и представить себе старинные погреба, шершавые каменные стены, выложенные мастерами в далёкой древности и тишину, в которой дозревает время.
Для себя самого Дарьянов поставил на стол не рюмку. Он извлёк из бара отдельную вещь – хрустальную чашу редкостной красоты. Массивную, ручной работы, изготовленную мастером с поразительным художественным вкусом. Она переливалась в свете люстры, отбрасывая на стены крошечные радужные зайчики.
Но не красота привлекала в данном случае Алексея Борисовича. Неизвестный художник – имя его кануло в безвестность, да и не искал его никто – выгравировал на стенках чаши весьма фривольную сцену. Амуры, сатиры, нимфы в самых непотребных позах; всё это было исполнено с таким мастерством и такой ироничной усмешкой, что Дарьянов, бывало, подолгу рассматривал рисунок, находя новые, доселе незамеченные детали. Когда-то, на распродаже в антикварном магазине, он отвалил за эту реликвию не много не мало – пятьдесят тысяч. Продавец тогда сказал, что чаша родом из Богемии, начало восемнадцатого века, и что таких в мире осталось всего три штуки, и каждая – у знаменитого коллекционера.
Дарьянову было наплевать на историческую ценность. Он заплатил за удовольствие – каждый вечер, когда пил из этой чаши, он чувствовал себя не бухгалтером-махинатором, не хозяином подпольной империи, а чем-то большим. Барином. Аристократом. Человеком, которому позволено больше, чем другим.
Из обычных рюмок с тех пор Дарьянов не пил. Он уже потянулся к чаше, чтобы сделать первый глоток, когда тихо, едва слышно, задребезжал звонок у ворот. Владелец особняка замер. Нахмурился. Звонок прозвенел ещё раз – настойчивее, нетерпеливее. Кто бы мог нагрянуть так неожиданно? Все свои уже здесь. Или почти все. Дарьянов перебрал в уме список гостей – никого не пропустил. Может, соседи? Но те прекрасно знали: когда у Алексея Борисовича гости, лучше не соваться. Машинально он взглянул на часы. Половина восьмого. Кого ещё принесло в такое время?
Дарьянов не спеша вышел из гостиной, прихватив с собой зажжённую сигарету. Пересёк застеклённую веранду, где в полумраке угадывались очертания плетёных кресел и низкого столика с забытым кем-то журналом. Прошёл через прихожую и здесь заметил, что за ним уже спешит, путаясь в собственных ногах, Виктор Логинов.
– Я сам открою, – бросил Алексей Борисович, не оборачиваясь. – Стой здесь.
Логинов послушно замер у двери, как привязанный пёс.
За воротами, переминаясь с ноги на ногу, стоял невысокий мужчина в форменной куртке. Почтальон. Дарьянов узнал его – тот работал в местном отделении лет десять, разносил пенсии и квитанции, никогда никуда не спешил.
– Вам заказное письмо, Алексей Борисович, – сказал почтальон, протягивая конверт.
Дарьянов молча взял его, разорвал, пробежал глазами несколько строк. Лицо его не изменилось. Только бровь чуть заметно дёрнулась – и всё.
– Спасибо, – сказал он и сунул конверт в карман пиджака.
Почтальон кивнул и побрёл прочь, шаркая стоптанными ботинками по гравию.
Логинов, стоявший в дверях, не выдержал:
– Хорошие новости? – спросил он робко, заискивающе.
– Ничего особенного, – ответил Дарьянов, уже запирая калитку. Ключ повернулся с сухим металлическим щелчком. – Жена возвращается. Завтра.
Логинов понимающе кивнул, хотя ничего не понял.
– Да, чуть не забыл, – продолжал хозяин, обводя взглядом двор. – Сходите в сарай, приведите собаку. И привяжите её здесь, у ворот. Пусть сидит, никого не пускает.
– Какую собаку? – растерялся Логинов. – У вас же вроде…
– Вот именно, что никакой, – перебил его Дарьянов. – Поэтому привяжете ту, которая лежит в сарае. Цепь найдёте на гвозде. И проследите, чтобы рычала погромче. Не хочу, чтобы нас сегодня вечером беспокоили. Никто. Ни под каким предлогом.
Логинов кинулся к сараю, тяжело топая и громко сопя.
Алексей Борисович обогнул дачу – тихо, почти бесшумно, – и вышел на дорожку, ведущую к беседке. Девушки всё ещё сидели там, но разговор, кажется, угас. Он остановился недалеко от беседки, под старой яблоней, поправил галстук, одёрнул пиджак – и вдруг превратился в другого человека.
Счастливый отец семейства. Радушный хозяин. Душа компании.
– В гостиную, детки! – произнёс он добродушно, почти весело. – В гостиную! Коньяк уже искрится в рюмках!
Лена и Мими переглянулись. Но ни одна не тронулась с места. Видимо, Борис Шварц попросил девушек немного подождать, потому что он один отозвался на приглашение. Подошёл к Дарьянову, засунув руки в карманы брюк, и остановился в двух шагах. Лицо его было мрачным, маленькие глазки бегали.
– Слушай, Алексей, – начал он неуверенно, косясь в сторону беседки. – Эта история мне не нравится.
Дарьянов не повернул головы. Он продолжал смотреть туда, где смутно угадывалась стройная фигурка Лены в коротком ярком платье. Вечерний свет падал на её плечи, делая их похожими на фарфор.
– Говори короче, – оборвал его Дарьянов. – Что именно тебе не нравится?
– Что ты хочешь заграбастать Лену. Она моя, я её нашёл, я…
Алексей Борисович медленно развернулся на каблуках – плавно, почти танцевально, и остановил на Борисе свои холодные серые глаза. Такие глаза бывают у людей, которые смотрят не на собеседника, а сквозь него.
– Буду откровенен, Шварц, – сказал он тихо. – В последнее время ты суёшь свой нос во все дыры. Следишь за мной? Подсидеть хочешь?
– Что ты, что ты, – залепетал Борис.
– Мало того, – продолжал Дарьянов, не повышая голоса, – что ты живёшь припеваючи, хотя месяцами бьёшь баклуши, ты мне ещё и претензии предъявляешь. Не пойми меня превратно. Я ещё не решил выкинуть тебя из игры. Но кое-что начинает надоедать.
Он выдержал паузу – длинную, тягучую. Шварц стоял ни жив ни мёртв.
– Я не благотворительное общество, – сказал Дарьянов, и в голосе его зазвенел металл. – И не богадельня. Запомни это раз и навсегда, – он поиграл желваками – на скулах вздулись и опали твёрдые узлы. – Считай, что Лена – это наша обычная сделка. Рядовое коммерческое соглашение. Кстати, сколько месяцев ты уже ничего не делаешь? Два? Три? А денежки от меня получаешь исправно. – Дарьянов усмехнулся. – Ну ладно, выбирай. Что предпочитаешь потерять? Девушку или деньги?
Шварц отступил на шаг, потом на другой. Спиной он упёрся в яблоню и замер. Губы его шевелились беззвучно, как у выброшенной на берег рыбы. Он позволил себе только один вопрос – самый осторожный, самый трусливый:
– Но если тебе – Лена, то, значит, Мими – мне?
– И не мечтай, – отрезал Дарьянов. – Мими и без тебя не пропадёт. У неё найдётся кого утешать. И ты это знаешь не хуже меня.
– А как же я? – голос Шварца звучал обиженно, по-детски.
– А ты, Шварц, в этот раз сыграешь роль человека, который выше презренных земных соблазнов. Добродетельный старец. Аскет. Может, хоть на один вечер прикинешься порядочным. – Дарьянов не скрывал сарказма. – А теперь – не в службу, а в дружбу. Сходи в мой кабинет. Там на диване лежит человек.
– Что ещё за человек? – угрюмо спросил Борис. – Ты кого-то привёз без меня?
– Не бойся, он живой, хотя, возможно, задремал. Пригласи его в гостиную. Скажи, что ужин скоро.
– Да кто он такой?
– Пётр Ильич Сысоев, – спокойно ответил Дарьянов. – Таможенник. С сегодняшнего дня он член нашего консорциума. Будешь знакомиться за ужином. И попрошу без глупых шуток. Человек он нервный, не привык к такому обществу.
Шварц потоптался на месте, повертел головой, но спорить не посмел. Потащился к особняку, волоча ноги, сгорбленный и жалкий. Дарьянов смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за дверью. Потом перевёл взгляд на беседку – девушки всё ещё ждали.
Он хлопнул в ладоши – громко, по-театральному:
– Спешите, девочки, а то опоздаем! – крикнул он, улыбаясь. – Древняя мудрость гласит: «Чем больше оставишь не выпитых рюмок, тем дольше будешь кипеть в котле ада». А наши рюмки уже полны напитком, который заставил бы и олимпийских богов забыть свой нектар!
Лена и Мими переглянулись, пошептались, потом поднялись и медленно пошли к нему. Лена – впереди, чуть покачивая бёдрами, Мими – следом, с любопытством оглядывая двор.
Когда девушки приблизились, Дарьянов раскланялся с ними – легкий наклон головы, лёгкая улыбка, никакой фамильярности. Потом обратился к Лене, взяв её за руку и чуть задержав пальцы на запястье:
– Я очень рад, что отозвались на моё приглашение. Вы будете цветком, который украсит мой скромный вечер, – он ласково улыбнулся. – Заклинаю: не позволяйте никому другому вдыхать аромат этого цветка.
– Вы мне льстите, наверное, – кокетливо ответила Лена, но руку не убрала.
– Если позволите, я готов польстить и вашей подруге, но только на ушко. Это будет наш маленький секрет.
Лена рассмеялась, а Дарьянов уже взял Мими под локоть – крепко, почти властно – и отвёл её в сторону, под тень старого дуба. Там он наклонился к ней, понизил голос до доверительного шёпота:
– Ты должна меня выручить, Мими. По-настоящему.
– В чём дело? – спросила девушка, и в голосе её прозвучала настороженность. – Я думала, сегодня буду с тобой.
– Мало ли что ты думала, – мягко, но твёрдо осадил её Дарьянов. – Пойми, сейчас не до твоих капризов. Сейчас ты увидишь одного человека. Пожилой, скучный, вряд ли он тебе понравится.
– Зачем мне такой?
– Затем, что от тебя зависит очень многое, – сказал Дарьянов. – Ты должна им заняться. Развлечь, расшевелить. Пусть почувствует себя мужчиной, хотя бы на один вечер.
Мими надула губы.
– Не хочу возиться со всякими…
– Никто не спрашивает, хочешь ты или нет, – перебил Дарьянов, и в голосе его вдруг прорезался холод. – Это работа, Мими. И она оплачивается.
Он полез во внутренний карман пиджака, вытащил пачку купюр и быстро, ловкими пальцами отсчитал несколько бумажек.
– Вот, смотри, я кладу тебе в карман пятьдесят тысяч. Это задаток. – И правда, его рука скользнула в её сумочку, оставив там шуршащую пачку. – Когда сделаешь всё как надо – получишь столько же. Или больше. В зависимости от того, как хорошо постараешься.
– А если я откажусь? – спросила Мими, но голос её звучал уже не так уверенно.
Дарьянов посмотрел на неё – пристально, не мигая.
– Ты не откажешься, – сказал он. – Потому что я этого не люблю. Терпеть не могу, когда мне отказывают. Поняла?
Он не стал дожидаться ответа.