Три года назад сын Миша забрал последние коробки и уехал к Анне, они сняли однушку на Профсоюзной, ему было двадцать четыре, всё у них складывалось. Мы постояли в дверях, Андрей сказал что-то про «ну вот, вырос», я сказала что-то похожее, потом долго смотрела на пустую комнату. Школьный стол. Старый стул с задравшейся обивкой. Плакат над кроватью, который Миша не взял.
Я убрала всё за неделю и переделала комнату под себя. Наконец-то. Поставила сосновый стол, широкий, с ящиками, давно смотрела на него в интернете. Вдоль стены, полки: нитки по номерам, пяльцы трёх размеров, катушки, канвас. Машинку придвинула к окну, чтобы при дневном свете. На подоконник положила стопку журналов по вышивке, которые годами лежали в пакете под кроватью в спальне.
Три года это было моё место. Не просто кабинет для рукоделия: там я сидела в тишине после ужина, пока Андрей смотрел что-то своё в зале. Там думала, а иногда совсем ни о чём не думала, только стежок за стежком. Там у меня был заварник с ромашкой и своя кружка, голубая, с отколотой ручкой, которую жалко выбрасывать. Я не принимала там посетителей. Я просто там была.
В начале мая приехал Костя.
Младший брат Андрея, Константин, сорок два года, живёт в Туле, работает на заводе, был женат, развёлся. Нечасто виделись: раза три за всё наше замужество. Тут у него что-то не сошлось: должность сократили, московские знакомые обещали вакансию «вот-вот». Андрей позвонил, пригласил. Ну а что, брат.
Я не возражала. Что тут возражать.
— Месяц от силы, — сказал Костя, ставя чемодан в мою комнату и оглядывая пространство с видом, как будто уже прикидывал, куда что переставить. — Может, и быстрее разберусь.
— Ничего, — сказала я. И перенесла машинку в спальню.
Месяц от силы
Первые дни я рассказывала себе: ненадолго, человек в трудной ситуации, потерпеть нетяжело. Пяльцы сложила в коробку, коробку убрала на антресоль. Катушки, туда же. Стол протёрла, постелила Косте свежее, показала, где что.
Костя оказался тихим. Не скандалил, посуду за собой мыл, чужое в холодильнике не трогал. Просто присутствовал. Везде. Он занял три полки в холодильнике: это была теперь его территория. Курил на балконе, у меня аллергия на табачный дым, но я молчала и просто перестала выходить. Звонил кому-то вечерами, голос у него тихий, но стена тонкая, и я слышала его каждые несколько минут сквозь закрытую дверь.
Нет, он не раздражал специально. Просто моей комнаты не стало, а вместе с ней, вот этой тишины после восьми. Теперь я устраивалась на краю кухонного стола, между тарелками и чашками. Работала урывками: начинала, Костя приходил ставить чайник, я убирала нитки, он уходил, я доставала снова. Пакет с нитками к концу мая я знала находить с закрытыми глазами, он стоял за ножкой стола, у стены.
Ещё через неделю Андрей принёс в мою комнату дрель, «временно». Потом появился ящик с метизами. Ящик я переставляла три раза: мешал у двери, мешал у окна, у стены тоже мешал. Он там и остался, у стены.
К середине июня «месяц» растянулся во второй. Вакансия всё ещё была «вот-вот».
Однажды я зашла за катушкой, конкретный цвет, тёмно-коричневый, помнила, что оставила её на полке, не убрала. Костя сидел за моим столом. Перед ним лежала деревянная полочка, которую он чинил, принёс из Тулы в рюкзаке, зачем, не знаю. Поверх моего холста была рассыпана стружка.
— Костя, — сказала я. — Там ткань. Канвас.
— А. — Он смахнул ладонью. Большая часть упала мне под ноги. — Прости.
Я взяла катушку и вышла. Встала у кухонной раковины. Долго смотрела на кран.
Как в закрытом термосе
Андрею говорила раза четыре. Спокойно, не скандалила. Что мне негде работать. Что заказ тормозит. Что с балконом, ну вот такая реакция, ничего не поделать. Андрей слушал, кивал, говорил: «он же скоро», «ну потерпи», «понимаешь, человек в сложной ситуации». Я понимала. Я очень хорошо всё понимала.
Только молчала всё плотнее, как вода в термосе, который туго закрыт.
У меня был заказ: восемь вышитых открыток для крёстной к именинам. Разные сюжеты, мелкий стежок, хорошие нитки, такой объём я обычно делаю за неделю. К концу июня было готово три. Я работала на кухне, на краю стола, в промежутках, когда Косте не нужно было разогреть что-то или поставить чайник. Пакет с нитками я к тому времени выучила находить с закрытыми глазами, он стоял за ножкой стола, у стены.
Подруга Светка позвонила, спросила, что со мной не так.
— Брат мужа живёт у нас. В моей комнате.
— Ну и попроси уйти.
— Нет, — сказала я.
— Почему?
Как объяснить. Что он не плохой. Что я сижу на краю собственной квартиры, немного в стороне от самой себя, и жду, когда меня поставят обратно. Что Андрей будет обижен. Что Костя будет обижен. Что разговор выйдет тяжёлый, а результат неясный.
Светка помолчала.
— Ну ты же что-то придумаешь, — сказала она наконец.
Примерно на такой вере в меня я и держалась.
Честно говоря, мысль пришла случайно. Я мыла посуду после ужина и слушала, как Костя в зале смотрит новости с громкостью на двадцать два. Вообще-то мы держим восемь. Ну, или я держу. А Костя, двадцать два. Я стояла с тарелкой и думала: как люди вообще договариваются? Не в смысле большой философии, в смысле совсем конкретно, в квартире, на двадцати восьми метрах на троих. У меня нет ответа. Но другой вопрос пришёл сам: а почему должна договариваться только я?
Я позвонила Тамаре
Тамара, сестра. Старшая на два года, живёт в Подольске, работает бухгалтером, дочь Катя заканчивала первый курс в тамошнем институте. Катя давно говорила о переводе в московский вуз, там программа лучше, специальность серьёзнее. Мама искала варианты, считала деньги: съём в Москве дорогой, незнакомые люди, всякое бывает.
— Тамар, — позвонила я. — Катя всё ещё ищет комнату?
— Да всё никак. Либо дорого, либо далеко, либо непонятно что за хозяева.
— Слушай, — сказала я. — У нас зал сейчас свободный. Пусть приезжаете, пока Катя документы оформляет. Нам не сложно.
— Серьёзно? — Тамара замолчала на секунду. — Ну это... наверное, месяца полтора выйдет.
— Ладно, — сказала я. — Места хватит.
Они приехали в субботу. Тамара привезла два больших пакета из Пятёрочки, поставила в холодильник свой творог и кефир, прямо рядом с Костиными полками. Катя распаковала ноутбук, матрас, три зарядника и рюкзак с учебниками.
Первую ночь я спала плохо. Катя занималась онлайн до без четверти два, в наушниках, громко не звучало. Но она пела вполголоса, просто так, не специально: один и тот же мотивчик из какого-то видео, раз двадцать подряд. Тамара встала в шесть тридцать: зарядка на коврике в зале, коврик немного скользил по паркету, каждые минуты три слышался тихий хлопок, когда она меняла позу. Потом кухня, чайник, шаги туда-сюда. В 6:48 она уронила крышку от кастрюли. Звук прошёл по всей квартире.
Костя вышел в кухню позже обычного. Выглядел неотдохнувшим.
На третий день Тамара заняла ванную в 7:10 и вышла в 7:53. Костя к тому времени уже стоял у двери. Ничего не сказал, просто прошёл к себе и закрыл дверь. Не хлопнул. Просто закрыл.
Вечером я услышала, как он листает что-то в телефоне. У него наш хороший вай-фай, страницы открывались быстро.
На пятый день я зашла в кухню утром и увидела Костю и Тамару за одним столом. Тамара завтракала творогом, Костя пил кофе. Тамара ему рассказывала, как они с мужем делали ремонт в Подольске в девяносто восьмом году. Костя смотрел в телефон с видом человека, который не может встать и уйти, но очень хочет.
Катя позавтракала позже. Она взяла из холодильника Костин йогурт. Не нарочно, просто перепутала. Костя сказал, что ничего. Но посмотрел на холодильник как-то иначе.
Через десять дней Костя объявил, что нашёл комнату. Кантемировская, говорит, транспорт удобный, и до возможного офиса ближе.
— Ну и хорошо, — сказал Андрей. — Главное, устроился наконец.
— Главное, — согласилась я.
Кантемировская
Тамара с Катей уехали через пару дней после Кости. Катя договорилась с однокурсницей снимать вдвоём, вдвое дешевле, и в двух остановках от факультета. Тамара вздохнула с облегчением: «Слушай, я сама в Подольске хорошо сплю». Мы расцеловались в прихожей. Я почти не притворялась, что расстроена.
Я зашла в свою комнату. За нижней полкой с нитками стояла Костина пивная банка: недопитая, чуть тёплая. Я её выбросила. Протёрла стол от стружки, которая ещё оставалась в углу. Убрала ящик с метизами в кладовку, Андрей потом не нашёл дрель, я сказала «в кладовке», он сказал «ааа», и на этом всё. Переставила машинку обратно к окну. Поставила голубую кружку на подоконник.
Достала пяльцы. Нашла коричневую катушку.
Вечером Андрей заглянул в дверь.
— Слушай, — сказал он. — Ты это нарочно придумала, да? С Тамарой?
— Какое нарочно, — ответила я. — Ты помог брату — я помогла сестре. Всё по-честному.
Он помолчал. Потом засмеялся. Долго так.
Открытки для крёстной я закончила к сентябрю. Все восемь.
Надо было сказать Косте напрямую с первого дня или правильно, что я промолчала и дождалась своего? Я так и не знаю. Умею ждать, но не всегда понимаю, это мудрость или просто привычка сглатывать. Подпишитесь на канал: я пишу про то, о чём обычно молчат у домашнего стола.