Глава 25
Июль в том году стоял душный и грозовой. Небо над городом то и дело темнело, набухало тучами, гремело, а потом проливалось короткими, яростными ливнями, после которых асфальт дымился, а воздух становился гуще парного молока. Оля любила эти ливни — они смывали с улиц пыль, а с души усталость.
С Глебом они виделись теперь почти каждый день. Даже в дни, когда у него не было спектаклей, он ждал ее после смены у входа в «Рассвет». Стоял, прислонившись к чугунной ограде, в простой льняной рубашке с закатанными рукавами, открывавшими сильные, поросшие темными волосами предплечья, и в старых джинсах. Без сценического грима, без фрака, без толпы поклонников — просто мужчина, который ждет женщину.
Коллеги Оли по магазину уже привыкли к его фигуре за окном. Кассирша Зина, грузная женщина с начесом, как-то подтолкнула Олю локтем:
— Ишь, опять твой артист пришел! И чего он в тебе нашел, пигалица ты наша?
Оля лишь улыбалась в ответ, поправляя выбившуюся из хвоста прядь пепельно-русых волос. Она и сама иногда задавала себе этот вопрос. Но когда Глеб смотрел на нее своими темно-янтарными глазами, спокойными и теплыми, ответ становился очевидным: он видел ее. Не роль — жену, кассиршу, музу или любовницу. А просто ее, Олю.
В тот вечер он повел ее не в ресторан, а к себе. Сказал, что хочет приготовить ужин сам. Оля недоверчиво хмыкнула, но согласилась.
Квартира Глеба поразила ее своей простотой. Никаких картин в золоченых рамах, никаких афиш на стенах. Светлые стены, стеллажи с книгами до потолка, старый, но уютный кожаный диван, торшер с зеленым абажуром. На подоконнике — герань в глиняном горшке. Пахло лимоном и свежемолотым кофе.
— У тебя уютно, — сказала она, оглядываясь.
— Я живу один, — просто ответил он, пропуская ее на кухню. — Много лет. Привык сам о себе заботиться.
Оля села за деревянный стол и смотрела, как он готовит. Его крупные уверенные руки ловко крошили зелень, нарезали помидоры, мешали соус в сотейнике. Движения были точными и спокойными, как у хирурга. Он напевал что-то себе под нос — низко, почти неслышно, и этот тихий, вибрирующий звук наполнял кухню теплом.
— Что ты поешь? — спросила она.
— «Очи черные». Романс. Не для сцены — для души.
— Спой мне, — попросила она.
Он обернулся, вытирая руки полотенцем, и посмотрел на нее с легкой усмешкой.
— После ужина. Сначала — еда. Ты и так худая, как тростинка. Кто тебя кормит?
— Никто, — честно ответила она. — Дома мужу все равно, ем я или нет. А в театре… сам знаешь, там не до ужинов.
— Это неправильно, — серьезно сказал он. — Женщина должна быть окружена заботой.
Он поставил перед ней тарелку с пастой — простой, но пахнущей так, что у Оли закружилась голова. Она ела, а он сидел напротив и смотрел на нее, подперев подбородок своей тяжелой, уверенной рукой.
— Расскажи мне о себе, — попросил он. — Не то, что ты всем рассказываешь. А то, о чем молчишь.
Оля замерла с вилкой в руке. Потом отложила ее и заговорила.
Она рассказывала долго. О своей деревне, где по вечерам пахло сеном и парным молоком. О том, как приехала в город и потерялась в нем. О Сергее — не как о монстре, а как о человеке, который просто не умеет любить. О Веронике, чьи духи она до сих пор помнит. О даче, о старом человеке с выцветшими глазами, который был к ней слишком добр. О театре, который стал для нее спасением. О Льве, о его голосе и его слабости. Обо всем.
Глеб слушал, не перебивая. Когда она замолчала, в его темно-янтарных глазах стояла печаль, но и что-то еще — уважение.
— Ты сильная, — сказал он. — Ты прошла через ад и не озлобилась.
— Я просто выживала.
— Нет, — он покачал головой. — Выживают многие. А ты — живешь.
После ужина они сидели на диване, и Глеб выполнил обещание. Он запел «Очи черные» — тихо, почти вполголоса, но его баритон наполнил комнату, и Оля почувствовала, как по коже бегут мурашки. Это было не для сцены. Это было для нее одной.
Когда он закончил, она не выдержала и поцеловала его.
Их близость в тот вечер была другой — не такой, как с Львом, не такой, как с Иваном. Не было ни лихорадочной жадности, ни животной страсти. Была глубина. Глеб касался ее так, словно изучал — нежно, медленно, давая ей время привыкнуть к его телу, к его ритму. Он был сильным, но не грубым, настойчивым, но не требовательным. И когда они, обессиленные, лежали в его постели, глядя, как за окном снова собирается гроза, Оля вдруг поняла, что впервые за долгое время ей не хочется уходить.
— Я хочу, чтобы ты осталась, — сказал он, читая ее мысли. — Не на ночь. Вообще.
— Я замужем, — напомнила она.
— Я знаю. Но ты не с ним. Ты вообще не с ним. Бумага — это всего лишь бумага. А жизнь — она здесь.
Оля молчала. За окном грянул гром, и первые капли дождя застучали по подоконнику. Она думала о Сергее, который сейчас, наверное, спит перед телевизором. О квартире, где ее никто не ждет. О театре, который дал ей все, кроме дома.
— Я пока не могу, — тихо сказала она. — Но я буду у тебя часто. Очень часто.
— Я не тороплю, — ответил он и поцелую ее в висок.
Утром, когда она собиралась на работу, Глеб подошел к ней с кружкой свежего кофе. Его темные волосы были растрепаны после сна, на щеках пробивалась щетина, а тонкий шрам над бровью казался почти незаметным.
— Вечером у меня репетиция, — сказал он. — Приходи. Посиди в зале. А потом поедем ко мне.
— Я приду, — пообещала она.
И действительно пришла. Сидела в пустом зале, глядя, как он репетирует Грязного — властного, харизматичного, сильного. И когда он, заметив ее в третьем ряду, чуть заметно кивнул, внутри у нее разлилось тепло.
Она больше не была музой. Она больше не была зрительницей. Она была — нужной.
Вечером они встретились у служебного выхода. Глеб, еще в гриме, обнял ее за плечи и повел к метро.
— Ты не устала от театра? — спросил он.
— Нет. Я устаю от жизни. Театр — это не жизнь. Это лучше.
— Это тоже жизнь, — улыбнулся он. — Просто более честная.
Они шли по вечернему городу, и Оля вдруг поймала себя на мысли, что ни разу за весь вечер не вспомнила ни о Льве, ни об Иване, ни о даче. Словно все они остались где-то в другой, давно закончившейся книге.
Глеб говорил о предстоящих гастролях, о новой партии, которую ему предложили — Риголетто, — и о том, что хотел бы, чтобы она поехала с ним.
— Куда? — удивленно спросила она.
— В Милан. На три недели. Ты когда-нибудь была в Италии?
— Я дальше области нигде не была, — она горько усмехнулась.
— Значит, пора, — просто сказал он. — Я все устрою. Только скажи «да».
Оля остановилась посреди тротуара. Вокруг шумел город, гудели машины, спешили прохожие, но она ничего не слышала. Италия. Милан. Она — кассирша из «Рассвета», жена водителя автобуса, бывшая любовница механика, бывшая муза пьющего тенора, — и она поедет в Милан?
— Да, — выдохнула она, и это короткое слово прозвучало как самая громкая ария в ее жизни.
Глеб притянул ее к себе и поцеловал — прямо на улице, не стесняясь никого. И город, казалось, замер на мгновение, отдавая дань уважения этой странной, невозможной, но такой настоящей паре.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ