Глава 26
Это случилось в четверг, в самый разгар смены. В «Рассвете» было душно и людно — пенсионеры спешили закупиться до вечернего повышения цен, и очередь гудела, как растревоженный улей. Оля сидела за кассой, механически пробивая товары: хлеб, молоко, пачку дешевых сигарет, снова хлеб. Голова с утра была тяжелой, но она списывала это на недосып. Последние ночи она проводила у Глеба, возвращаясь домой лишь под утро, чтобы успеть переодеться к смене.
Перед глазами вдруг поплыло. Сначала — легкий туман, словно кто-то прикрутил яркость. Потом — цветные круги, расползающиеся от центра. Оля зажмурилась, мотнула головой. Помогло ненадолго. Через минуту все перед ней встало на дыбы, и она, не успев даже вскрикнуть, начала заваливаться набок.
Последнее, что она услышала, был визг кассирши Зины: «Олька! Олька, ты чего?!»
Дальше — темнота.
Скорая приехала через семь минут. Ее откачивали прямо на полу, за кассой, под испуганные перешептывания очереди. Кто-то сунул под голову свернутую кофту. Кто-то вызванивал администратора. Зина, причитая, растирала ей виски нашатырем. А Оля плыла сквозь вату — глухой, вязкой, бесконечной, — и из этой ваты до нее доносились обрывки фраз: «...давление упало», «...бледная, как смерть», «...может, беременная?».
Сирена, носилки, белый потолок машины. Чьи-то руки в перчатках, игла в вену, холодный раствор, бегущий по жилам.
В больнице ее определили в общую палату — длинную, выкрашенную казенной зеленой краской комнату на восемь коек. Пахло хлоркой, разогретой гречкой и лекарствами. Соседки — пожилая женщина с загипсованной ногой и две тихие тетки неопределенного возраста — дремали или смотрели в потолок. Оля лежала, глядя в окно, и ждала.
Врач пришел через час. Это была женщина лет пятидесяти, сухая и деловитая, с усталыми глазами за стеклами очков и короткой стрижкой с проседью. Она села на край кровати и без предисловий взяла Олю за запястье, считая пульс. Ее пальцы были сухими и прохладными, с аккуратно подпиленными ногтями.
— Ну что, Ольга, — произнесла она, не глядя в глаза, — у вас резкое падение гемоглобина, общее истощение и обморок на фоне гипотонии. Вы когда последний раз нормально ели?
— Я не помню, — честно ответила Оля. — Вчера, кажется.
— А спали?
— Тоже... не очень.
— Типичная картина, — врач вздохнула, отпуская ее запястье. — Но это не главное. Мы сделали экспресс-анализ. Ольга, вы беременны. Срок — около семи недель.
Палата качнулась. Оля смотрела на врача, и ее медовые глаза медленно наполнялись ужасом пополам с непониманием.
— Беременна? — повторила она одними губами. — Но я...
— Семь недель, — врач говорила спокойно, буднично. — Плодное яйцо в матке, тонус немного повышен, но в целом все нормально. От истощения упали в обморок, а так — здоровая беременность. Поздравляю.
Оля молчала. В голове крутился один и тот же вопрос, страшный и неотвратимый: от кого?
Семь недель. Это было... Она лихорадочно считала в уме, и пальцы сами собой загибались. Семь недель — это начало июня. Тогда еще был Лев. Они прощались бурно, со слезами и страстью, и, кажется, в один из тех последних дней он был настолько пьян, что ни о каком предохранении не могло быть и речи. Но сразу после — Глеб. Их первая ночь случилась почти на следующий день после разрыва с тенором.
Машинально она накрыла плоский, еще совсем незаметный живот ладонью. Ее тонкие пальцы с голубоватыми прожилками дрожали.
— Я могу... мне нужно подумать, — прошептала она.
— Думайте, — разрешила врач, поднимаясь. — Но имейте в виду: вам нужен постельный режим как минимум несколько дней. И нормальное питание. И никаких стрессов. У вас организм на грани.
Когда врач ушла, Оля отвернулась к стене и закрыла глаза. Слез не было. Слезы придут позже. Сейчас был только страх — липкий, холодный, затапливающий все внутри.
Кто отец? Лев, чей голос она уже почти забыла, но чей ребенок, возможно, сейчас растет у нее под сердцем? Или Глеб — спокойный, надежный Глеб, который вчера еще говорил с ней о Милане, о будущем, о том, что они должны быть вместе?
И она не знала. И самое страшное — она не могла знать наверняка, пока ребенок не родится.
А если Лев — это навсегда свяжет ее с человеком, который разрушает себя и все вокруг? А если Глеб — захочет ли он этого ребенка? Захочет ли она сама?
Она прижала ладонь к животу крепче, словно пытаясь что-то там нащупать — ответ, решение, знак. Но там была только тишина.
К вечеру ей разрешили включить телефон. Тут же посыпались сообщения. От Зины: «Оль, ты как, родная? Мы тут все переволновались!» От Сергея — короткое: «Мне сказали, ты в больнице. Что случилось?» Без восклицательных знаков, без тревоги — просто вопрос.
Она набрала Глеба.
— Оля! — его низкий, густой голос дрожал от беспокойства. — Я только что узнал. Ты где? Что с тобой?
— В больнице, — сказала она. — Ничего серьезного. Обморок на фоне усталости. Гастрит, наверное. Но прошу тебя — не приезжай сегодня. Я хочу побыть одна.
Он помолчал.
— Хорошо. Но завтра я приеду. Обязательно. Ты меня слышишь?
— Слышу, — ответила она и сбросила звонок.
Ночью она не спала. Лежала, глядя в больничный потолок с облупившейся побелкой, и думала. Думала о том, что ее жизнь снова сделала крутой вираж. Что она, которая ушла от пьяного мужа к пьяному тенору, а от пьяного тенора к надежному баритону, теперь может остаться одна с ребенком на руках. Или не одна. Или вообще без всего.
Она не знала, что будет дальше. Но одно знала точно: она никому не скажет о беременности. Пока не скажет. Пока не решит.
На следующий день к ней приехал Глеб. Он вошел в палату с букетом белых роз и пакетом фруктов — высокий, элегантный, в светлом летнем костюме, но с тревожной складкой между бровей. Его темно-янтарные глаза обежали палату, задержались на бледном, осунувшемся лице Оли, и он, не стесняясь соседок, сел прямо на край кровати и взял ее за руку.
— Ну как ты? — спросил он тихо.
— Лучше, — она слабо улыбнулась. — Отпускают завтра.
— Я тебя заберу. И к себе. Никаких возражений. Тебе нужен покой.
— Хорошо, — покорно сказала она.
Глеб гладил ее ладонь большим пальцем и рассказывал о репетиции, о том, как без нее в зале было пусто, о предстоящей премьере. Оля смотрела на его лицо — мужественное, спокойное, с тонким шрамом над бровью, — и внутри боролись страх и нежность.
Она могла бы сказать ему сейчас. Могла бы — и он бы принял. Она знала. Но она не сказала.
Когда он ушел, обещав вернуться вечером, Оля достала телефон и открыла календарь. Снова пересчитала дни. Снова сбилась со счета.
Решение пришло к ней ночью. Она никому не скажет. Пока не будет знать наверняка. Пусть даже это займет месяцы. Пусть даже ей придется врать. Она прошла через слишком многое, чтобы позволить случайности управлять ее жизнью. Она оставит ребенка — это она поняла сразу. А чей он — покажет время.
Но если это ребенок Льва — она будет молчать всегда. Если Глеба — тогда и решит.
Утром, когда медсестра пришла взять у нее анализы, за дверью палаты послышались шаги — тяжелые, уверенные. Дверь приоткрылась.
На пороге стоял мужчина, которого она меньше всего ожидала увидеть.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ