Глава 1
Плацкартный вагон выдохнул Олю на перрон, словно надоевшую вещь, вытолкнув из прокуренного тепла в колючие объятия большого города. Воздух здесь был другим — густым, настоянным на бензине, асфальтовой пыли и чужой, торопливой жизни. От этого воздуха, от грохота электричек и равнодушного гула толпы у Оли слегка закружилась голова. Она на секунду зажмурилась, крепче вцепившись побелевшими пальцами в ручку старого, еще маминого, фибрового чемодана с металлическими уголками, и на мгновение ей показалось, что весь этот вокзал — огромный, злой зверь, который сейчас ее проглотит.
Когда она открыла глаза, мир не стал добрее. Оля была тоненькой, почти бесплотной двадцатидвухлетней девушкой, каких сотнями поставляют в большие города маленькие поселки. Ее фигура еще хранила подростковую угловатость: худые ключицы, остро выступающие под воротом простенького серого пальто, узкие бедра и длинные, чуть покрасневшие от холода ноги в дешевых колготках. Но лицо… Лицо обещало будущую, пока еще спящую красоту. Высокие славянские скулы, бледная, почти прозрачная кожа, на которой от любого волнения или мороза вспыхивали неровные розовые пятна, и большой, мягкий рот. Но главное, что притягивало и одновременно вызывало смутную тревогу, — ее глаза. Светло-карие, цвета гречишного меда, они смотрели на мир с обескураживающей, нетронутой доверчивостью. Казалось, в них навсегда застыл вопрос и готовность любить все, что попадется на пути. Пепельно-русые волосы, пушистые и легкие, выбивались из-под вязаной шапки, обрамляя лицо мягким ореолом.
Она приехала покорять город, не имея в арсенале ничего, кроме аттестата, диплома кулинарного училища и этой опасной, нерастраченной нежности.
Магазин «Рассвет», куда ее взяли кассиром, встретил ее запахом просроченной колбасы, хлорки и пластика. Это был типичный районный универсам — царство люминесцентного света и вечной очереди. Оля робела, путалась в кнопках огромного, похожего на древний компьютер, кассового аппарата «Ока», и вздрагивала каждый раз, когда он с механическим скрежетом выплевывал чек.
В первый же день она столкнулась с ним. Сергей стоял в очереди, возвышаясь над сонными пенсионерками, словно маяк. Это был мужчина в самом соку, лет тридцати, из той породы «надежных» и «простых» парней, которые кажутся воплощением стабильности. Широкие плечи, обтянутые форменной курткой водителя автобуса с эмблемой автопарка, крупные, крепкие кисти рук, которыми он небрежно держал бутылку пива и пачку сигарет. От него пахло соляркой, табаком и мятной жвачкой. Его лицо было ладным, но грубоватым: тяжелая квадратная челюсть, покрытая легкой щетиной, прямой нос, самоуверенный, чуть капризный изгиб губ и глаза — ярко-синие, холодные, как февральское небо. Они ощупали Олю быстро и профессионально: от выбившейся прядки волос до пуговиц на форменной жилетке.
— Новенькая? — спросил он вместо приветствия, положив на прилавок тяжелые, покрытые микрошрамами и въевшейся грязью ладони.
Голос у него был низкий, с легкой хрипотцой, и Оля физически ощутила, как этот голос проходит сквозь нее, заставляя что-то внутри сжаться. Она покраснела так, что пятна на шее пошли к самым ушам, и, не поднимая глаз, неловко провела бутылку через сканер.
— Да, — выдохнула она, и ее голос прозвучал слишком тихо, почти жалобно.
— Это хорошо, — ухмыльнулся Сергей, и в этой ухмылке не было злобы, но было сытое, хозяйское самодовольство. Он забрал сдачу, намеренно коснувшись своей огромной ладонью ее тонких пальцев. Прикосновение было обжигающим и властным. — Еще увидимся, Оля.
Он прочитал ее имя на бейджике, прикрепленном к левой груди, и от этого интимного знания ее бросило в дрожь. Следующие полчаса она пробивала чеки на автомате, но перед глазами стояли эти синие, наглые глаза, а подушечки пальцев горели от его прикосновения. Город, казалось, сделал свой первый ход, и ход этот был тяжелым и уверенным.
Такси везло ее через весь город. Серый, мартовский пейзаж за окном — облупленные хрущевки, бесконечные пробки, серое небо, сливающееся с грязным снегом, — навевал тоску. Оля думала о том, что в ее родной деревне сейчас тишина: только снег скрипит под валенками да лают собаки. Здесь же все кричало: клаксоны, музыка из ларьков, ругань водителей. Слезы подступили к горлу, но она сдержалась, до крови закусив губу. Нельзя плакать в первый же день. Она сильная. Она справится.
Комнату ей сдавала женщина с усталым, оплывшим лицом — тетя Тамара. Комнатка была крошечной, словно пенал, с узкой кроватью, застеленной выцветшим покрывалом с узором «огурец», обшарпанным столом и видом на стену соседнего дома. Но Оля обрадовалась и этому. Закрыв дверь, она наконец сняла пальто и шапку, оставшись в простом шерстяном свитере. Тишина давила. Чтобы хоть как-то заглушить гул чуждого города, она включила старенький телевизор, стоявший на тумбочке.
Показывали какое-то ток-шоу, где люди кричали друг на друга. Оля убавила звук до минимума и подошла к окну. На подоконнике стоял горшок с погибшей геранью. Она потрогала сухую, хрупкую веточку и вдруг заметила за окном деталь, которая странным образом успокоила ее. На голом дереве, росшем прямо напротив, сидел большой, взъерошенный ворон. Он смотрел прямо на нее, склонив голову набок, и в его черном, блестящем глазу было что-то древнее и понимающее.
— Ну что, подруга, — прошептала Оля то ли ворону, то ли самой себе. — Начинаем?
Вопрос повис в воздухе, и только тихий гул телевизора, казалось, отвечал ей неразборчивым, но многозначительным шепотом, в котором чудились слова о любви, боли и о том, что пути назад уже нет.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ