Вот уже несколько недель Агафья Карповна просыпается с одной и той же мыслью, которая тяжелым камнем ложится на сердце. За окном ещё темно, мороз рисует на слюдяном окошке причудливые узоры, а она уже сидит на своей жесткой лежанке и прислушивается к телу. Тело, ещё вчера такое послушное и выносливое, сегодня словно чужое. Особенно спина. Та самая спина, которая десятилетиями гнулась в поклонах, таскала вёдра с ледяной водой из Ерината, рубила дрова и косила траву на крутых склонах. Теперь она напоминает о себе постоянно — тупой, ноющей болью, которая не уходит ни днём, ни ночью.
«Спиночка-то уже не та», — шепчет Агафья своим кошкам, которые трутся о её ноги в ожидании утренней порции козьего молока. И в этом простом, почти ласковом слове «спиночка» слышится не просто жалоба, а какая-то глубокая, почти детская растерянность перед немощью, которая подкралась незаметно.
А ведь на носу Великий пост. Для обычного городского человека это время ограничений в еде, может быть, отказа от развлечений. Для Агафьи Лыковой это время предельной духовной собранности, время, когда молитва становится почти осязаемой, а земные поклоны — тем физическим усилием, которое помогает душе воспарить. Триста поклонов. Триста раз опуститься на колени, коснуться лбом ледяного пола, подняться и снова упасть ниц перед образами. Это не гимнастика, не физкультура. Это разговор с Богом на языке тела, древний, как сама вера. А тело вдруг сказало: «Не могу».
Как же так? Почему именно сейчас, накануне самого важного времени в году? Она, которая могла дать фору любому молодому помощнику, которая одна валила сухостой в тайге, которая в свои восемьдесят с лишним лет сама справлялась с хозяйством, теперь не может согнуться без боли? В этом вопросе, который она, возможно, задаёт себе, глядя на старые, потемневшие от времени иконы, нет бунта, нет ропота. Скорее, искреннее недоумение. Она всегда верила, что Господь даёт силы по вере. А что же теперь? Вера-то не ослабла, а спиночка… спиночка подвела.
Она вспоминает, как раньше, ещё при батюшке, они молились всей семьёй. Тогда поклоны давались легко, даже в радость. Тело было молодым, сильным, напитанным таёжным воздухом и простой, грубой пищей. Тогда они не думали о болячках. Они жили. Выживали. Молились. Теперь она осталась одна за весь их род, за всех, кто лежит на погосте под кедрами. И молитва её — не только за себя, но и за них. А значит, и спрос с неё строже, и ответственность выше. И от этой мысли ещё горше. Получается, не справляется она? Не может выполнить то, что должно?
Духовный отец, иерей Игорь Мыльников, с которым она говорит по спутниковому телефону — единственной ниточке, связывающей её с большим миром, — утешает как может. Говорит ей простые и, наверное, правильные слова: мол, молись по силам, где присядь, где полежи, Господу нужно сердце твоё, а не ноги твои . Но для неё, воспитанной в строгости и беспрекословном следовании уставу, это звучит почти как разрешение схитрить. А хитрить перед Богом — последнее дело. Она-то знает, она всем своим существом чувствует, что такое настоящая молитва. Это не просто слова, это труд, порой изнурительный, выжимающий все соки. Без этого труда молитва кажется ей неполной.
В избе тихо. Только потрескивает свеча да мурлычут, свернувшись клубками, кошки. Их у неё много, всех и не перечесть. Кого-то подбросили, кого-то сама приютила. Они — её внучки, как она их называет . С ними веселее. Козы — это дети. С ними хлопотно, но без них никак, молоко и шерсть в хозяйстве незаменимы. Вся эта живность требует заботы, корма, тепла. И это тоже часть её служения, её жизни. Но сейчас, в преддверии поста, все мысли только о молитве.
Великий пост — это не просто период. Это путь, который она проходит каждый год. И каждый раз, как в первый. Трудный, но радостный. А в этом году к трудности духовной прибавилась телесная. И как тут быть? Как смириться с собственной немощью, не впадая в уныние? Это, пожалуй, и есть главный вызов для неё сейчас. Смириться и принять свою слабость как волю Божью. Но принять — не значит сдаться. Она будет пробовать. Будет кланяться, сколько сможет. Может, не триста раз, а сто. Или пятьдесят. А где не сможет встать с колен — будет молиться сидя. Или даже лёжа. Главное, чтобы сердце, как говорит отец Игорь, было обращено к Нему.
А как же быть с хозяйством? Снег в этом году навалил будь здоров, сугробы в человеческий рост . Хорошо, инспектор заповедника помогает, дрова поближе к дому перетаскал, сено для коз привёз. Без них совсем туго бы пришлось. Прилетают вертолёты — когда с сеном, когда с крупой и керосином. Добрые люди не забывают. Мир, от которого когда-то бежали её родители, спасая веру, теперь сам идёт к ней, чтобы помочь. И в этом есть какая-то высшая справедливость. Она, конечно, не берёт всё подряд. К продуктам из магазина относится с опаской, в основном мука, крупа, сухофрукты. Чай не пьёт и другим не велит, табак за порог дома не пускает. Всё строго, по заветам батюшки. Но помощь принимает. Куда деваться? Возраст.
Интересно, а как бы отреагировал её отец, увидев всё это? Вертолёты, спутниковый телефон в руках дочери, чужих людей на заимке? Наверное, сначала бы рассердился. А потом, может быть, и понял. Время-то другое. Да и не может человек выжить в тайге один, когда ему за восемьдесят. Даже такой сильный духом, как Агафья.
Она вспоминает, как однажды на неё вышел медведь. Огромный, злой, голодный. Собаки испугались, разбежались. А она не испугалась. Вернее, испугалась, конечно, но не растерялась. Упала на колени прямо в снег и начала читать Иисусову молитву. Громко, истово, глядя зверю прямо в глаза. И медведь ушёл. Отступил перед силой, которая была выше его звериной мощи. Этот случай она часто вспоминает, когда кто-то говорит ей об опасностях таёжной жизни. Бог защитит, если вера крепка .
Так, может, и со спиночкой так же? Может, и тут нужна не просто физическая сила, а та самая, молитвенная? Может, Господь испытывает её веру, посылая эту боль, чтобы она научилась молиться по-другому, не телом, а только духом? Это трудная наука. Перестроиться в восемьдесят один год, когда вся жизнь была подчинена строгому чину, почти невозможно. Но, наверное, нужно.
Она садится на маленькую скамеечку у печки, берёт в руки лестовку — кожаные чётки староверов — и начинает перебирать её ступеньки. Губы шепчут привычные слова молитвы. Спина ноет, напоминая о себе. Но в этом тихом шепоте, в монотонном движении пальцев уже нет той тревоги, что была утром. Есть только тишина. И вера. Тихая, глубокая, как таёжная река подо льдом.
Придёт весна, растает снег, и снова нужно будет мотыжить огород, сажать картошку, лук, морковку. Обещают прислать нового помощника, Георгия из Орска, с ним они давно знакомы, он человек верующий, понимающий . С ним будет легче. А пока — пост. Время, когда она остаётся один на один с Богом. И пусть «спиночка уже не та», но сердце, душа — они при ней. А значит, и пост будет, и молитва будет, и Пасха придёт. Светлая, радостная, после долгого воздержания. Она испечёт свой знатный хлеб, ароматный, пышный. Приедут гости, те, кто помнит и любит её. Она накроет скромный стол, будет улыбаться своей детской, открытой улыбкой и радоваться простым вещам: солнцу, теплу, человеческому голосу . И это, наверное, и есть жизнь. Настоящая, простая и сложная одновременно. Жизнь, в которой есть место и боли, и немощи, и великой силе духа, способной преодолеть всё.
И разве в этом не проявляется подлинная вера — не в героическом преодолении, а в смиренном принятии своей человеческой ограниченности? Возможно, именно сейчас, когда тело говорит «не могу», а душа продолжает искать Бога, молитва Агафьи Лыковой становится только крепче и чище. Ведь какой смысл в трёхстах поклонах, если сердце молчит? И какой вес имеет один-единственный земной поклон, совершённый через боль, но с огромной любовью? Эта тихая, незаметная миру борьба, которая происходит сейчас в маленькой избушке на берегу Ерината, стоит иных громких подвигов. И Господь, как она верит, видит это.
Агафья смотрит на язычок пламени свечи. Он то вздрогнет, то выпрямится. Жизнь похожа на это пламя. Иногда горит ровно и спокойно, иногда трепещет на ветру. Главное, чтобы не погасла. А пока она молится, теплится и огонёк веры в её сердце, и большой мир за снежными перевалами становится чуточку добрее и светлее.