Зина всю жизнь была старшей. Она вела меня в первый класс в шестьдесят девятом, выбирала мне платье на выпускной в семьдесят шестом, первая сообщала мне о моих собственных решениях. У неё свой принцип: семья — это когда старшие говорят, а младшие слушают. Я была младшей бессрочно. До пятидесяти меня это устраивало. К пятидесяти семи перестало совсем.
Я живу в Суздале двадцать второй год. У меня там студия на Ленина, в купеческом доме с резными наличниками. Я дизайнер интерьеров, в Союзе с одиннадцатого года, на лето расписана до сентября. Контракт с гостевым комплексом «Пушкарская слобода» — два миллиона четыреста, три этапа, неустойка по графику. Зина называет это «обои». «Маринка опять со своими обоями.» Я не поправляю. Она смотрит федеральные каналы и считает, что женщина за пятьдесят должна вязать.
У меня сын. Артёму тридцать, он врач-ортопед в Подольской ЦРБ, женат на Свете, у них двое — Ване шесть, Поле четыре. Света преподаёт английский онлайн. С отцом Артёма мы расстались, когда сыну было восемь, отец давно в Тюмени.
В апреле мне позвонила терапевт Ирина Сергеевна, она ведёт меня с диспансеровки в феврале. Голос у неё ровный, как у учителя, который видел всё.
— Марина, давайте без героизма этим летом. Давление выше двести второй раз за месяц.
Я сказала, что поняла. Записала в ежедневник на двадцать восьмое мая: велоэргометрия.
В субботу девятого мая мы собрались у Зины. У неё трёшка на Бориса Галушкина, от родителей, я свою половину продала ей в две тысячи восьмом. На Девятое у нас всегда салат с горошком, окрошка на квасе и Зинин пирог с капустой. Сергей Львович, её муж, всегда в выглаженной рубашке и всегда в одно и то же время уходит на балкон курить. Артём приехал с семьёй из Подольска. Мы столкнулись в подъезде — он внёс старшего на руках, Поля шла сама с букетиком одуванчиков.
Зина была в синем платье в крупный цветок, из тех, что носили в девяносто шестом и хранят бессрочно. Она встретила нас в коридоре и ещё до пирога сказала:
— Маринка, всё уже решено. Светочке тяжело, она у нас не железная. Дети едут к тебе с пятнадцатого июня до конца августа.
Я тогда снимала плащ. Вешалка соскользнула, я её ловила.
— Зин, — я повернулась, — что значит «решено»?
— Я с Светой ещё в марте всё обсудила. Билеты куплены, оплатила со своей карты. Двенадцать тысяч туда-обратно с детским тарифом. Девочка измоталась, второй год без отпуска. Артём дежурит. Мать только одна. Бабушек — две. Раз я не могу — значит, ты.
Сергей Львович из глубины квартиры спросил, можно ли уже всем за стол. Артём встал в дверях кухни, оглянулся на Свету. Света держала Полю за руку и смотрела куда-то в сторону зеркала.
Мы сели. Зина разлила окрошку.
— Зин, — сказала я ровно. — Со мной никто не разговаривал.
— А это что? — она показала ложкой на стол. — Это и есть разговор. Сейчас. Между взрослыми людьми. Маринка, не строй мне Москву из Суздаля.
— Я не сказала, что не возьму. Я сказала, что со мной никто не разговаривал.
— Так я ж разговариваю, — Зина наклонилась через стол. — Прямо сейчас. Светочка, скажи Маринке — ты же измоталась.
Света подняла глаза. Очень осторожно. Опустила.
— Зинаида Анатольевна, — она сказала тихо, — мы же... обсуждали...
— Вот и обсудили, — Зина рассмеялась. — Маринка, не делай спектакль. Артём, объясни матери, что Свете надо отдохнуть. Я устала.
Артём положил вилку.
— Мам, ты что, не возьмёшь? Я не понял.
Я посмотрела на Полю. Поля под столом сняла туфельку и поставила её мне на колено. Я взяла туфельку и положила на стул рядом.
— Артём. Мы с тобой сейчас встанем из-за стола и поговорим. А я ненадолго выйду.
— Куда ты выйдешь? — Зина возмутилась.
— Помыть руки.
Я прошла мимо Сергея Львовича, который пристально смотрел в свою заливную, и зашла в гостевую. Там у Зины старый диван, тот самый, на котором я спала, когда приезжала в Москву в институт. Я села. Достала телефон.
Открыла переписку со Светой. Прокрутила до марта. Двадцатое число, восемнадцать сорок семь. Голосовое, четыре минуты восемнадцать секунд. Я тогда не дослушала — Поля разлила сок, было не до того. Ответила Свете «обнимаю, не переживай» и забыла. Света мне больше не писала. Я подумала, что у них всё наладилось.
Я надела наушник. Запустила.
Был шум воды и звяк тарелок — Света мыла посуду, телефон лежал на сушилке. Потом голос Зины, спокойный, как у учителя.
«Свет, ну ты прямо скажи Артёму — мать не справится, у неё там обои. Маринка всегда такая. Ей внуки — это нагрузка, а тебе — это дети. Дети важнее обоев. Маринка поймёт, когда мы её поставим перед фактом. Иначе она будет искать причины. Ты у Артёма с глазу на глаз, по-женски. А я с ней сама поговорю, в мае. Чтоб не успела отказаться.»
В фоне работал телевизор — диктор говорил про какой-то фестиваль. Я узнала интонацию заставки «России двадцать четыре». Запись шла дальше. Зина объясняла Свете, как именно ставить Артёма перед фактом. Как сказать, что у бабушки в Суздале «огород, воздух, всё своё», хотя я двадцать два года живу в съёмной квартире, а огорода у меня нет.
Я дослушала. Сняла наушник. Сидела минуты три. Потом встала, прошла в коридор, взяла из сумки ежедневник — кожаный, потёртый, я с ним хожу с двадцатого года. Вернулась к столу.
Поля снова забралась мне на колени. Я погладила её по голове.
— Поль, слезь, мне надо встать.
Поля слезла. Я положила ежедневник рядом с тарелкой. Поверх — телефон, экраном вниз.
— Свет, — сказала я. — Помнишь, ты мне в марте кое-что прислала? Голосовое.
Света побелела. Я никогда не видела, чтобы человек белел так быстро.
— Марина Анатольевна, я... я не помню...
— Я тоже сначала не вспомнила. Ты не виновата. Ты хотела, чтобы я знала, как тебя ставят. А я не дослушала. Это я виновата.
Я перевернула телефон. Включила запись. Громкая связь — старая привычка, я в студии часто слушаю звонки на громкой, руки заняты.
«Свет, ну ты прямо скажи Артёму — мать не справится, у неё там обои...»
Зина застыла с куском пирога на лопатке. Сергей Львович очень медленно опустил вилку. Артём посмотрел на жену, потом на тётку, потом на меня.
«...Маринка поймёт, когда мы её поставим перед фактом. Иначе она будет искать причины...»
— Это монтаж! — Зина крикнула. — Это вырезано! Я такого не говорила!
— Зин, — я выключила запись на «А я с ней сама поговорю, в мае». — Это не монтаж. Это твой голос, двадцатое марта, восемнадцать сорок семь. Сергей Львович в фоне переключает канал на «Россию двадцать четыре». У них как раз шла заставка перед программой про фестиваль документального кино.
Сергей Львович очень тихо сказал в тарелку:
— Я в это время как раз и переключал.
— Сергей! — Зина обернулась.
— Зин, — он встал. — Я покурю.
И ушёл на балкон. Он больше за стол не вернётся.
Артём смотрел на жену.
— Свет. Тёть Зин с тобой так разговаривала?
Света заплакала. Слёзы текли по щекам, а голос был спокойный.
— Артём, я тогда не знала, что делать. Я хотела, чтобы Марина Анатольевна услышала сама. Я ей переслала и ничего не написала. Думала, она дослушает и позвонит мне. А она написала «обнимаю», и я подумала, что она согласна. Я не записывала. У меня телефон лежал на сушилке. Я мыла посуду.
— Свет, — Зина повернулась к ней, — ты что, по всей квартире носишь телефон с записывающей функцией?
— У меня в WhatsApp была нажата кнопка диктофона. Я не помнила. Это просто... осталось.
Артём встал.
— Тёть Зин. Ты со мной не говорила. Ты говорила с моей женой через мою голову. Я не знал.
— Артём, не строй из меня врага народа. Я хотела помочь.
— Кому, тёть Зин? Свете было плохо, она тебе пожаловалась, ты решила за всех. Мама теперь будет нянькой три месяца, у мамы давление выше двести, я её карту вижу, я её сын. А ты — кому ты помогаешь?
Я открыла ежедневник. На странице июля — между двумя жирно подчёркнутыми датами, пятнадцатым и тридцать первым.
— Артём. Двенадцать дней между этапами. С двадцатого по тридцать первое июля. Я могу взять детей. Я встречу их во Владимире с «Ласточки», привезу в Суздаль. И отвезу обратно. Сама. Это моё решение.
Артём кивнул. Света подняла глаза.
— Марина Анатольевна, спасибо.
— Свет, не казни себя. Ты пыталась. Я не услышала.
Я закрыла ежедневник. Посмотрела на Зину. Зина смотрела на лопатку с пирогом.
— Зин. Тех, кто за меня договаривается, я не слышу. Я слышу только тех, кто со мной разговаривает.
Я встала. Поля подала мне туфельку.
Через две недели я выставила свою московскую двушку на Алексеевской — не родительскую, а ту, которую купила в две тысячи третьем на свои. Пятьдесят четыре квадрата. Я держала её двадцать два года как «московский тыл». Случаи кончились.
Продала за семнадцать восемьсот в начале июня. На вырученное взяла второй этаж в моём же доме на Ленина — над студией, у соседа, который наконец решился продать. Семь двести. Разница ушла на ремонт верха под шоурум.
Двадцатого июля я встретила «Ласточку» во Владимире — Артём посадил детей на московский поезд, договорился с проводницей. Я в Суздале сама за рулём, привезла. Двенадцать дней Поля и Ваня жили у меня. Мы ходили в Спасо-Евфимиев, ели блины с творогом в «Гостином дворе». Ваня в студии рисовал на миллиметровке планы «домика для Поли», Поля выбирала образцы тканей «для своей комнаты». В среду заходила Ольга Витальевна из «Пушкарской слободы», увидела детей и сказала: «Марина, у вас тут будущие клиенты подрастают.» Я улыбнулась. У меня к тому моменту уже две недели не поднималось давление выше ста сорока.
Первого августа я сдала первый этап. В субботу Артём со Светой приехали за детьми. Ваня показал отцу планы домика, Поля показала матери ткани. Света обняла меня в коридоре и тихо сказала: «Спасибо.» Я погладила её по плечу.
Зина мне с того обеда не позвонила. Сергей Львович в июле прислал СМС: «Марина, прости за стол. Я давно знаю. Спасибо, что не молчала.» Я ответила «спасибо вам». Больше мы не переписывались.
В конце августа я отвезла внуков обратно в Подольск — на машине, с заездом к Артёму в больницу: он дежурил, Ваня хотел увидеть, где «папа лечит ноги». Потом я доехала до Курского, оставила машину на стоянке и села на «Ласточку» во Владимир.
Поезд пришёл к вечеру. На перроне меня ждал таксист, которого я знаю шестой год. Он довёз до Суздаля молча, я попросила. На Ленина уже горел один фонарь — наш, угловой. На крыльце студии меня ждали двое: Костя, мой помощник, с термосом, и Ольга Витальевна с планшетом эскизов второго этапа.
— Марина, — сказала Ольга, — я знаю, что вы только из Москвы. Но у меня есть час, и я хотела показать, что мы с Костей надумали для холла.
— Час есть, — сказала я.
Костя налил из термоса в крышку. Кофе пах корицей — он всегда так делает в августе. Над дверью второго этажа висела новая вывеска, которую при мне ещё не вешали: «Шоурум Озеровой. Открытие первого сентября».
Я взяла крышку с кофе. Ольга развернула на крыльце большой картонный планшет с эскизом — холл «Пушкарской слободы», большое окно, в которое било солнце. Костя пометил карандашом сбоку: «Заказчица говорит — света нужно больше, чем мы думали.»
Я кивнула.