— Леночка, ну что ты как неродная, я же с тортом!
Тамара Петровна шагнула через порог раньше, чем Лена успела отойти от двери. Шуба полетела на крючок, в руках — коробка из «Пятёрочки», на коробке акционная наклейка триста двадцать рублей. Воскресенье, два часа дня, прихожая Лениной двушки на Кантемировской.
— Антон! Сынок! Мать пришла!
Антон выглянул из кухни в маминой кружке с надписью «Любимый сыночек». Кружку он привёз полгода назад вместе с двумя сумками вещей и пакетом каких-то проводов от старого магнитофона. Пил из неё всё — чай, кофе, по выходным пиво.
— Мам, ну ты чего на пороге орёшь.
— А я на пороге у себя орать буду или у тебя?
Она засмеялась, довольная шуткой, и пошла в комнату — не разуваясь. У косяка на кухне задержалась, провела пальцем по белой стене.
— Грязновато тут у вас. Я б давно перекрасила.
Лена молча смотрела на отпечаток у самого пола, чуть выше плинтуса. Зелёный, ясный, с тонкими бороздками — узор кожи. Мать поставила его пять лет назад, на новоселье, когда красила косяки и шутила, что оставит автограф «на счастье». Лена тогда хотела стереть. Не стёрла.
— Мам, не лезь, — буркнул Антон. — Лен, чайник поставь.
Она поставила.
Тамара Петровна устроилась на кухонном диване — на том самом месте, где у Лены обычно лежал плед. Плед пришлось убрать в кресло. Торт легла в центр стола. Лена нарезала. Антон достал свою кружку. Тамара осмотрела квартиру медленным круговым взглядом, как осматривают товар на рынке.
— Двушка-то у тебя ничего. Хрущёвочка, конечно, но переделана грамотно. Это кто ж так стены сносил?
— Мама делала ремонт.
— А-а. Понятно.
Она отпила чай, поставила чашку и накрыла Ленину руку своей. Рука была тёплая, тяжёлая, с золотым кольцом на безымянном.
— Леночка. Я ведь чего пришла. Наша квартира тесновата для троих.
— Наша?
Лена не выдернула руку, но и не пошевелила. Антон уставился в торт.
— Ну а как? Сын мой тут живёт, не у чужой тёти. Я мать, я переживаю. Ему тридцать семь, мужику пора чувствовать, что у него своё. А у него что? Угол на кухне да половина шкафа.
— У него вся вторая комната.
— Это пока ты добрая. А завтра поссоритесь — и куда ему?
Тамара говорила мягко, почти жалобно, и от этой мягкости становилось гадко быстрее, чем от крика. Лена убрала руку — медленно, чтобы это не выглядело как побег. Взяла нож, отрезала ещё кусок торта, который никому не был нужен.
— Тамара Петровна, давайте чай пить.
— Давайте, давайте. Я ж не против чая. Я о деле.
Антон сосредоточенно ковырял крем вилкой. Кружка с «любимым сыночком» дымилась перед ним, как маленькая печь.
На холодильнике под магнитом висела фотография: мама в синем халате, кисть в руке, зелёная капля на запястье. Подпись мама написала маркером — «Ленке, на счастье, 2020».
Тамара встала, прошлась по кухне ещё раз, остановилась у того самого косяка. Палец её пошёл к зелёному отпечатку.
— А это что у вас? Не отмыли?
— Это мамин.
— Чей-чей?
— Моей мамы.
— Ну, ясно, — сказала Тамара тоном, которым говорят «вот теперь мне всё понятно про вашу семью», и вернулась за стол.
Лена налила себе ещё чая, хотя пить не хотела. Просто нужно было занять руки.
Антон проводил мать до лифта в одних носках. Вернулся, плотно закрыл дверь, сел напротив Лены.
— Лен. Я тебя прошу.
— О чём.
— Выдели маме долю. Тебе же не жалко.
Слово в слово. Будто учили вместе на кухне в Бутово, пока Лена тут натирала полы.
— Антон.
— Что — Антон. Она старая, ей страшно. У неё кроме меня никого. Ну треть, ну четверть. Бумажка же, тебе ничего не убавится.
— Это квартира моей матери.
— Это твоя квартира. Дарственная же на тебя.
Он смотрел спокойно, даже с лёгким недоумением — как будто это она сейчас вела себя странно.
Лена встала, унесла чашки в раковину. Стояла спиной, открывала воду, не мыла. Слушала, как в комнате Антон включил телевизор — футбол, кажется. Полгода назад он сказал, что у мамы тесно и шумно, что мама лезет, что он хочет нормально жить со своей женщиной. Лена тогда подумала: вот, наконец, взрослый мужик. Сейчас ей было тридцать девять, и она понимала, что взрослыми мужики бывают только в кино.
Пятница. Бутово. Двенадцатый этаж, окна на пустырь, на котором когда-то обещали парк.
Тамара накрыла стол по-парадному — селёдка под шубой в зелёной салатнице, картошка в мундире, водка в графине. Антон сидел справа от матери. Лена — напротив, у самого края, на табуретке, потому что стульев было три.
— Ну, за встречу, — сказала Тамара.
Выпили. Лена пригубила, поставила.
— Лен, ты ешь, ешь. Ты ж худенькая совсем. Тебе ж рожать ещё, если бог даст.
— Мам, — сказал Антон.
— А что — мам? Я правду говорю. Тебе ж тридцать девять, Лен? Время-то идёт.
Лена положила вилку. Вилка стукнула о тарелку громче, чем она хотела.
— Идёт.
— Вот. И детей нет. И не дай бог что — заболеешь, не дай бог, — кто тебя поднимать будет? Антошка один, ему самому помощь нужна. Я уж старая.
— Тамара Петровна.
— Подожди, дай договорю. Я ж не со зла. Я о тебе же думаю. Ты подумай: ты одна, родни нет, мать у тебя — ну, дай ей бог здоровья, но мать одна и не молодая. Треть на меня перепиши — и спи спокойно. Случись что — у тебя свой человек на бумаге будет. Я тебя в обиду не дам.
На секунду Лена увидела себя со стороны — сорокалетнюю бабу на табуретке, без детей, с матерью в Тёплом Стане и с мужчиной, который режет хлеб и молчит.
Антон резал хлеб. Аккуратными ровными ломтями. Не поднимал глаз.
— Антон.
Он не ответил.
— Антон, ты что-нибудь скажешь?
— Лен, ну мать же дело говорит. Ну что ты как…
— Как кто?
— Ну вот — как сейчас. Глаза вытаращила. Мама же по-доброму.
Лена встала. Села обратно — не хотела устраивать сцену стоя, это всегда выглядит истерично. Налила себе минералки из бутылки.
— Тамара Петровна. Квартира — дар от моей матери. Дар не делится.
— Так это ж пока вы не расписаны были, наверное.
— И в браке дар не делится. И вне брака. Никак.
— Ой, юристка нашлась.
Тамара засмеялась — коротко, обидно. Антон молчал. Селёдка под шубой пускала розовый сок на тарелке.
— Лен, ну ты чего, — сказал Антон. — Ну подумай. Мама же не отбирает. Просто чтоб спокойно было.
— Кому спокойно?
— Всем.
— Антон, мне сейчас неспокойно. Мне сейчас очень неспокойно.
Тамара налила себе ещё рюмку. Выпила одна, не чокаясь.
— Знаешь, Леночка. Я тебя по-человечески прошу. Я мать. Родная кровь — это святое. Ты у нас на всё готовенькое пришла, в семью.
— На что готовенькое?
— Ну, сын мой, квартира эта ваша…
— Эта квартира — моя.
— Вот видишь, как ты говоришь. Будто чужая.
Лена молчала. Антон резал уже не хлеб, а воздух — нож ходил вхолостую по доске.
Домой Лена возвращалась одна. Антон остался — «помогу маме посуду». Электричка от Бутово шла полупустая, окно дрожало. Лена отвернулась от окна.
Достала телефон. Открыла переписку с матерью. Написала: «Мам, можно я завтра к тебе приеду. По делу».
Мать ответила через минуту: «Приезжай. Котлеты будут».
Понедельник. Тёплый Стан. Однушка, в которой Лена выросла, — десятый этаж, балкон с засохшим лимоном, плакат «Алисы» 1991 года над раскладным диваном. Мать в синем халате, постаревшем за пять лет до состояния тряпки, открыла дверь и сразу всё поняла по лицу.
— Чай или сразу к делу.
— Сразу.
Они сели на кухне. Лена рассказала — коротко, без слёз. Не приводила цифр, потому что цифр не было, было только ощущение, что хозяйка тут уже не она.
Мать слушала. Молчала. Потом сказала:
— Переоформи обратно.
— Мам.
— Леночка. Я в твои годы всё переписывала на мать. Я же говорила тебе тогда. Ты смеялась.
— Я не смеялась.
— Ну, улыбалась. Это одно и то же.
Мать встала, открыла верхний ящик буфета — тот самый, где у неё всегда лежали документы в зелёной папке с резинкой. Достала свой паспорт.
— К нотариусу записывайся на сегодня. Я платье поглажу.
— Мам, это же твой подарок. Ты пять лет назад…
— Я пять лет назад тебе подарила. Сегодня ты мне возвращаешь. Это не отмена, это защита.
Лена кивнула. Не плакала — было поздно плакать, надо было ехать.
В нотариальной конторе на Профсоюзной сидели полтора часа. Нотариус — женщина лет шестидесяти, с очками на цепочке, — прочитала договор вслух, спросила у матери, понимает ли она последствия. Мать сказала: «Понимаю. Защищаю дочь от дурака». Нотариус посмотрела поверх очков, ничего не сказала, поставила печать.
Дома Лена положила выписку из ЕГРН на кухонный стол. Прямо на то место, где в воскресенье стоял торт за триста двадцать рублей. Распечатку взяла на Госуслугах — пришла к вечеру.
Антон пришёл в восемь. Уставший, в куртке нараспашку, с пакетом из «Магнита».
— Я пельменей купил. Будешь?
— Антон. Сядь.
Он сел. Увидел бумагу. Прочитал. Прочитал ещё раз.
— Это что.
— Это выписка из ЕГРН. Собственник — моя мать.
— Лен. Лен, ты что наделала.
— Доли нет. Не было и не будет. Собирайся.
Он смотрел на неё долго. Не злился — это было хуже злости. Так смотрят на человека, который сломал общую вещь.
— Лен, ну ты дура. Ну ты дура, Лен. Мама же по-доброму. Мы же договориться хотели.
— Договориться о чём.
— Чтоб всем хорошо.
— Хорошо стало?
Он встал. Прошёлся по кухне. Остановился у косяка — того самого. Зелёный отпечаток был как раз на уровне его колена. Антон посмотрел на него с лёгким раздражением, как на пятно, которое давно собирался стереть и всё не доходили руки.
— Я тебя любил, между прочим.
— Это, — сказала Лена, — называется «любил». Хорошо, что в прошедшем времени.
Он собрал две сумки за сорок минут. Кружку «любимый сыночек» взял. Провода от магнитофона тоже взял. Дверь закрыл аккуратно — не хлопнул. Это её отчего-то задело сильнее всего: даже разозлиться по-настоящему он не смог.
На площадке у лифта стояла женщина в чёрной куртке. Курила в форточку — у них тут все курили в форточку, хоть и нельзя. Лена её узнала не сразу — видела один раз, на фотографии в телефоне Антона, года два назад.
— Лен, да? — спросила женщина.
— Лена.
— Я Марина. Бывшая его. Я тут к подруге, на седьмой. Ты не пугайся.
Она затянулась, выпустила дым в форточку. Кивнула на дверь Лениной квартиры.
— Бабкину однушку он у меня так же выгрызал. Мама приезжала. Тортик приносила.
— Из «Пятёрочки»?
— Из «Магнита» тогда. По акции.
Они посмотрели друг на друга. Марина была старше года на четыре, с короткой стрижкой и усталым ртом. Не злая, не торжествующая. Просто женщина в подъезде с сигаретой.
— Ты выписала?
— Выписала.
— Молодец. Я тогда не успела.
Марина бросила окурок в банку из-под кофе, которая стояла у батареи специально. Кивнула и пошла вниз пешком — лифт был занят, в нём ехал Антон с сумками.
Прошло две недели.
Тамара Петровна звонила трижды. Первый раз — кричала, второй — плакала, третий — говорила тихо и ядовито: «Бог тебе судья, Леночка». На четвёртом звонке Лена перестала брать.
Антон вернулся к матери. Это Лена узнала от Марины — они обменялись телефонами в тот вечер, не дружить, а так, на всякий случай. Марина писала редко: «Видела его в Бутово, в шапке. Похудел». Лена не отвечала, но читала.
Мать звонила каждый вечер. Спрашивала про еду. Лена врала, что ест. Однажды в субботу мать сказала в трубку:
— Леночка, ты не думай. Я квартиру всё равно тебе оставлю. По завещанию. Это уже после меня.
— Мам, не говори про «после».
— Я не про смерть, я про порядок.
Лена сказала «хорошо, мам» — и это «хорошо» далось тяжелее, чем подпись у нотариуса. Антон ушёл, доли нет, но и собственницей она тоже больше не была. Тамара Петровна в каком-то смысле своего добилась: на её месте теперь сидела тень от её прихода.
Лена налила себе кофе — в свою чашку, не в ту, из которой пил Антон, ту она выбросила в мусоропровод в первый же вечер. Посмотрела на косяк. Взяла маркер — синий, тонкий, лежал в стакане с ручками — и провела короткую черту под зелёным отпечатком.
Подписывайтесь, комментируйте 👇, ставьте лайки 👍