Дверь была приоткрыта на ладонь. Я остановилась на лестничной площадке, сразу за порогом, и не пошла дальше – что-то не пускало. Сонечка спала у меня на руках, тёплая после улицы, дышала в шею. Я переложила её поудобнее и прислушалась.
На кухне разговаривали.
Голос свекрови – Тамара Петровна. И голос Андрея – тише, хрипловатый, как всегда после сигареты. Я их слышала через прихожую отчётливо: дверь на кухню тоже была приоткрыта, сквозило с балкона.
– ...Андрюш, ну ты подумай головой. Лена ребёнка любит, готовит, я её знаю с детства, девочка скромная. Пропишем, поживёт, поможет. А эту – выгоним. Без нас она пропадёт, у неё ни родни тут, ни знакомых, на третий день приползёт договариваться. Сонечку себе оставишь – у тебя её и оставят, мать-приезжая, без жилья. На съёмной с двухлеткой? Не смеши. И квартиру нашу, фамильную, ты от неё спасёшь. Папа же тебе её оставил.
– Лена-то согласится?
– Согласится. Она в Калуге сидит без работы, ей в Подмосковье – счастье.
– Мам, ну я не знаю...
Тишина.
Я стояла у порога с дочерью на руках и считала вдохи. Восемь, девять, десять.
«Мам, ну я не знаю».
Не «нет». Не «как ты можешь так говорить, мам, это моя жена и мать моего ребёнка». А – «не знаю».
«Не знаю» – это уже половина «да».
Я не стала разуваться. Прошла по половику в зимних сапогах, оставляя мокрые следы – на улице была мартовская кашица. Зашла на кухню. Тамара Петровна стояла у окна с чашкой, Андрей сидел за столом, перед ним – пепельница и папина чёрно-белая фотография в рамке. Он эту фотографию доставал, когда ему было плохо.
Они оба вздрогнули. Свекровь поставила чашку. Андрей встал.
– Ир, ты чего так рано...
– Я всё слышала, – сказала я.
Голос у меня был ровный – сама удивилась.
– Ир, ты не так поняла, мама просто...
– Я поняла. Если тебе нужно время подумать – значит, думать нечего.
Я постояла секунду – не для эффекта, просто соображала, что взять. Сонечка в одной руке. Я свободной рукой сняла связку ключей с гвоздика у двери, положила на тумбочку рядом с тапочками свекрови. Тапочки её. Эти тапочки она держала тут – для своих визитов.
– Ир!
Я уже была в подъезде.
К Ольге, моей напарнице по аптеке, я доехала на такси – двести двадцать рублей, последние с карты до зарплаты. Оля не стала ничего спрашивать. Открыла дверь, посмотрела мне в лицо, сказала:
– В детскую, к Машке. Кровать раскладывается.
Сонечка проснулась в новом месте, заплакала. Я укладывала её час, наверное. Дочь мотала головой, искала бортик от своей кроватки, его не было. Раскладушка была чужая.
В ту ночь я не спала. Сидела на кухне у Оли – тоже чужой, – пила воду из-под крана и считала.
На карте – четыре тысячи восемьсот.
Зарплата через двенадцать дней.
В ясли Сонечка ходит до пятнадцатого числа – следующий месяц оплачен.
Аренда комнаты в Электростали – от двенадцати тысяч. Однушка – от двадцати двух. У Оли в двушке я могу сидеть от силы неделю, потом её муж начнёт выразительно вздыхать.
И ещё – папка с чеками. Три года я складывала их в коробку из-под чайного сервиза. Тамара Петровна над этим смеялась: «Ир, ты как пенсионерка, серьёзно? Чеки от плитки храни». А я хранила. Потому что плитку покупала я. И ламинат я. И котёл навесной. И входную дверь железную – после того как старую вскрывали соседи сверху, когда их прорвало. Триста сорок две тысячи – я считала летом, когда Андрей в командировке был и я от скуки пересчитала всё.
Папка осталась в той квартире.
Это было первое, что я подумала за ту ночь – не про мужа, не про развод, не про Лену. А про папку.
Свекровь стала приходить без звонка с осени двадцать четвёртого. Это я отдельно запомнила – потому что в октябре она в первый раз переставила мебель.
Я вернулась с работы в полдевятого. В прихожей – её плащ. В зале – она, с чаем и нашей дочерью на коленях.
– Ой, Ирочка, я тут немножко прибралась. Диван к стене подвинула, у вас же тут не зал был, а проходной двор.
Диван был тяжёлый, угловой. Она его двигала одна, в шестьдесят-то лет.
– Тамара Петровна, вы зачем...
– А что? Это квартира моего сына, Ир. Я тут хозяйка, сколько Андрюше лет – столько и я хозяйка. Я тут пелёнки его стирала. У меня тут половицы свои.
Сонечка тянула ручки ко мне. Я взяла её. Свекровь смотрела на меня снизу вверх – она сидела, я стояла.
– А ты, Ир, не обижайся. Ты же приезжая. Тебе ж непонятны наши тонкости. У вас в Воронеже, может, по-другому, а у нас тут – фамильное.
Я кивнула. Я хорошо умею кивать.
– И ещё, Ир. Я Сонечке кашу гречневую варила, она у тебя на одних творожках сидит. Я тебе на стол листочек написала – что когда давать. Прочти, пожалуйста.
Листочек лежал на столе. Большим почерком, с восклицательными.
В ту же неделю Андрей поехал к матери в субботу. Я его спросила:
– Андрюш. А поговори с мамой. Чтоб не приходила без звонка.
– Ир, ну это же мама. Потерпи. Она по папе скучает.
Я потерпела. До марта.
В аптеке через десять дней после ухода я работала за двоих – Любу взяли в больницу с почками, замены не было, я брала её смены за полторы ставки.
Анна Сергеевна пришла, как всегда, в одиннадцать. Высокая, тонкая, в сером пальто, в шляпке – она единственный человек в Электростали, кого я видела в шляпке. Семьдесят два, бывший преподаватель сольфеджио в музыкальной школе. Покупала всегда одно и то же – глицин, валидол, аскорутин, иногда мазь «Долгит» на руки. Платила всегда наличными, отсчитывала купюры по одной.
– Здравствуйте, Ирочка, – сказала она и тут вдруг остановилась, посмотрела на меня внимательно. – Что с вами?
– Ничего. Голова болит.
Анна Сергеевна посмотрела ещё. У неё были голубые глаза, очень светлые – как у моей бабушки покойной.
– Ирочка. У вас то же, что у меня было. Только у меня – в сорок пять, а у вас раньше. Это значит, у вас больше времени всё исправить.
Я открыла рот. Закрыла. Спросила:
– А что у вас было?
– То же. Невестка моя тогдашняя – выжила меня из квартиры, забрала сына. Я сейчас в коммуналке на Маяковской живу, тридцать лет уже. Сын ко мне раз в год заходит на день рождения. Но я – живу. Уроки даю, в Москву раз в два месяца езжу в театр. Не сломалась. И вы не сломайтесь. Слышите?
Я кивнула. Сдала ей сдачу. Она не уходила.
– Ирочка. Если что-то нужно – просите. Не стесняйтесь. У одиноких людей много времени.
И ушла.
Я простояла ещё минуту у кассы, ничего не пробивая.
Через три дня мне дали ночную смену с пятницы на субботу – за двойной тариф. Я согласилась, не подумав. Оля в командировке у мужа, ясли по выходным закрыты. Сонечку оставить было не с кем.
Я набрала номер мамы – она в Воронеже, четыреста километров. Мама в очередной раз сказала:
– Ирочка, приезжай. Бросай эту Москву, мы тебя любим, у нас и стены родные.
Я не стала объяснять про работу, ясли, юриста, к которому записалась. Сказала «подумаю», положила трубку.
И тогда я в первый раз в жизни – в первый – позвонила постороннему человеку с просьбой.
Анна Сергеевна оставила свой номер на чеке в прошлый раз. Маленькими цифрами, аккуратными. Я набрала и сказала, прежде чем она ответила:
– Анна Сергеевна, это Ирина из аптеки. Извините, что я... – и тут я замолчала, не смогла дальше. – У меня смена ночная. Сонечку оставить не с кем. Если можно – на восемь часов.
– Когда привезти?
– В восемь вечера.
– Жду, Ирочка. Маяковская, двенадцать, квартира семь, второй этаж, левая дверь.
Всё. Без вопросов, без «а почему мама ваша не может», без сочувствия. Чисто практически.
Я заплакала, уже положив трубку. Не от горя – от того, что у меня получилось.
В восемь утра в субботу я приехала забирать дочь. Поднялась на второй этаж, толкнула дверь – открыто. И из глубины коммуналки – звуки. Не пианино даже, а одной клавиши. Снизу – длинная нота. Потом ещё. Потом пять подряд, выше.
В комнате у Анны Сергеевны стояло старое пианино – «Красный Октябрь», с пожелтевшими клавишами. Сонечка сидела на её коленях и тыкала пальцем в клавиши. Анна Сергеевна обнимала её сверху, направляла ручку. Они обе смеялись.
– Мам! – Сонечка увидела меня и заверещала. – Ани играть! Ани!
Анна Сергеевна посмотрела на меня поверх дочкиной головы и сказала тихо, чтобы не услышала Сонечка:
– Ирочка. Вы мне ребёнка не отдавайте быстро. Я ей кашу сварила, ещё не кормили.
Юриста я нашла через коллегу по аптеке – у той сестра в Москве. Юлия Викторовна, частная практика, тысяча двести за консультацию. Я отдала эту тысячу двести как последние свои.
Принесла копии чеков. Папку мне передал Андрей – через Олю, не стал сам везти. Не все чеки, конечно, не хватало двух больших – на дверь и на котёл. Я вспомнила, что эти платила картой, и заказала в банке выписки за три года. Это сорок минут возни через приложение. Триста сорок две тысячи рублей подтверждённых вложений. Плюс мебель на сто семьдесят – диван, кухонный гарнитур, шкаф в детскую. Это уже совместно нажитое – тут без вопросов.
– Ирина, – сказала Юлия Викторовна. – Я не обещаю вам полквартиры. Жильё мужу досталось по завещанию до брака, это его личная собственность. Но за вложения в улучшения – есть шанс на компенсацию. Особенно если докажем, что без этих вложений было непригодно. Котёл новый, дверь железная – это улучшения. Мебель – пополам.
Суд тянулся семь месяцев. Я в это время съехала от Оли в комнату на улице Загонова – десять тысяч, у бабушки, у которой кошка умерла и стало тоскливо. Сонечке выделили угол с её игрушечной плитой. Анна Сергеевна стала забирать Сонечку из яслей по средам и пятницам – те дни, когда я работала допоздна. Я ей за это таскала глицин, аскорутин и платила за её абонемент в поликлинике. Деньгами она не брала. Сказала: «Ирочка, мне не надо. Мне нужен ребёнок раз в неделю. Это лучше любых ваших таблеток».
Решение пришло в октябре. Шестьсот восемьдесят тысяч компенсация. Половина дивана и кухни – ещё восемьдесят пять. Итого семьсот шестьдесят пять тысяч.
Ипотеку я брала потом, в декабре двадцать пятого – двенадцать процентов годовых, семейная программа, на пятнадцать лет. Однушка на улице Журавлёва, тридцать четыре квадрата, четвёртый этаж. Вторичка, ремонт нужен, но он есть в смете кредита. Первый взнос – семьсот пятьдесят тысяч. Вписалась впритык.
Андрей позвонил мне через неделю после переезда. Я как раз вытаскивала Сонечкину кровать-машинку из коробки. Сосед сверху сверлил – у него тоже ремонт. Я взяла трубку, сжав её плечом.
– Ир. Привет. Как ты.
– Нормально. Что нужно?
– Мама не хотела так. Она просто переживала. Папа умер, она одна, ты пойми. Может, ты вернёшься? Сонечке отец нужен.
Я стояла на коленях рядом с кроватью-машинкой. Гайка не вкручивалась. Я её повернула. Гайка пошла.
– Андрюш. Сонечке нужен отец, который умеет говорить своей матери «нет». Ты не смог. Не «не сумел» – а не смог. Это разные вещи.
– Ир, ну ты же...
– Передай маме – квартира ваша. Я свою купила. Сонечку привожу по графику, как в постановлении.
– Ир.
– Всё.
Я положила телефон на пол. Гайка вкрутилась до конца. Кровать стояла.
В декабре я зашла в «Пятёрочку» за молоком. Сонечка спала в коляске у входа – не катать же её между полок. На кассе я наткнулась на Нину Ивановну – соседку из дома Андрея, с третьего этажа. Она увидела меня, вспыхнула красным, сказала громко:
– Ирка! Вот ты где. Я думала – ты в Воронеж укатила. А ты тут, как ни в чём не бывало.
– Здравствуйте, Нина Ивановна.
– Здравствуй, здравствуй. Молодец. А Тамара Петровна, между прочим, плачет каждый день. Сколько раз я её видела – лицо опухшее. Андрюшка тоже извёлся. Ты ж их семью разломала, Ир. Через колено.
Очередь на кассе замерла. Кассирша – молодая, я её знала, она в нашу аптеку за лекарствами для бабушки ходит – посмотрела на Нину Ивановну, потом на меня.
– Нина Ивановна, – сказала я. – А вы помните, когда я в марте от них уезжала с двухлетним ребёнком в десять вечера? Вы как раз в подъезде стояли с собакой. Вы мне сказали: «Куда ты, Ир, на ночь глядя». А я вам ничего не ответила, помните? Потому что мне тогда было нельзя говорить. Меня бы стошнило прямо вам на ботинки.
– Я ничего такого...
– Семью я не разломала. Семью разломали в той кухне, без меня, пока я с дочерью гуляла. А я – собрала ребёнка и ушла. Это разное.
Очередь молчала. Нина Ивановна заплатила за свои творожки и ушла, не глядя.
Кассирша пробила моё молоко. И тихо сказала:
– Вы правильно тогда ушли. У меня мама вон сорок лет терпела. Папу потом схоронила и год сама плакала, что не ушла раньше.
Про Лену я узнала тоже от Нины Ивановны – она через месяц позвонила мне сама. Видимо, в «Пятёрочке» что-то проросло.
– Ир, ты сидишь? Сядь. У них там цирк.
Лена приехала к Андрею в мае – через два месяца после моего ухода. Тамара Петровна её встретила как родную, машина у подъезда, чемодан в коридоре. Прописали. Потом Андрей с Леной как-то незаметно стали жить вместе, потом расписались в августе. Свекровь, по словам Нины Ивановны, бегала по подъезду счастливая: «Своя девочка, родная, не понаехавшая». Часть квартиры Тамара Петровна оформила на себя через нотариуса – обязательную долю как пенсионерка, которую не оформляла сразу при наследстве. Восстановила. И эту свою долю подарила Лене на свадьбу.
– Подарила, Ир, представляешь? На бумаге, всё чин-чином, дарственная, нотариус. Тамара ходила хвасталась: вот, фамильная теперь и в семье, и Леночке.
В ноябре Лена подала на развод. И отдельным иском – на выдел доли в натуре. Нина Ивановна сказала, что сейчас у Андрея в квартире ходит оценщик с рулеткой. Доля Лены – почти треть. По соглашению – выкупать. Денег у них с матерью таких нет. Значит, продажа. Чужой человек въедет.
– Ты слышишь, Ир? Тамара сама в больнице с давлением второй раз за месяц. Андрей курит на балконе с шести утра. Они сейчас в её хрущёвке вдвоём ютятся, потому что Лена там одна сидит, не пускает. Ты ж представь?
Я слушала и резала хлеб. Сонечка сидела за столом и ела гречневую кашу – ту, которая у неё стул, помните?
– Нин Иванна. Ну надо же.
– Ты не злорадствуешь?
– Не. У меня вытяжка работает, не очень слышно. Спасибо, что позвонили.
Я положила трубку.
Сонечка сказала:
– Мам, ещё каши.
Я насыпала ещё. На своей кухне. Своей плитой. Своим половником, который купила на «Озоне» за триста сорок рублей.
Анна Сергеевна теперь приходит к нам по воскресеньям. Сонечке три, Сонечка играет на пианино – мы купили б/у, с «Авито», синтезатор «Casio» за восемь тысяч, для начала. Анна Сергеевна показывает ей «Жили у бабуси два весёлых гуся». Сонечка лупит по клавишам всей пятернёй и хохочет. Анна Сергеевна тоже смеётся. У неё голос молодой, когда смеётся, не на семьдесят два.
Иногда я думаю – а правильно ли я тогда сделала.
Может, надо было дать Андрею время. Мы бы поговорили. Он бы маме сказал «нет». Сонечка бы росла с отцом – нормально, в полной семье, а не два раза в месяц по графику. Я была резкая. Я ушла от первого «не знаю». Я не дала шанса.
А потом я смотрю на свою кухню – узкую, со старым линолеумом, с навесными шкафчиками из «Леруа», которые я сама собирала по инструкции, восемь часов в субботу. И понимаю: дала бы я шанс – он бы выбрал маму. Не сейчас, так через год. Не через год – так через пять. Потому что в той кухне, где он сидел над папиной фотографией, его «не знаю» было настоящее. Не растерянность. А – взвешивание.
Он меня взвешивал.
А когда тебя один раз на весы кладут – ты уже больше не жена. Ты – гирька, которую можно снять. Гирьку снимают, когда взвешивают другое. Я просто сама с весов сошла, чтоб не унижаться.
А правильно я сделала или нет – теперь уже не узнаешь. Жизнь не даёт переиграть. Что скажете? Я правда хочу знать. Может, у вас был такой свой Андрей, который сказал «не знаю», и вы остались – и всё наладилось? Или такая своя свекровь, которая через полгода всё поняла? Расскажите. Мне надо услышать, что я не одна на этих весах стояла.
А чеки я храню до сих пор. В коробке от чайного сервиза. Уже в своей квартире, на антресоли, с самого верха.
Не выбрасываю.
Мало ли.