После долгих попыток завести ребенка Юлия (Мари Лойенбергер) и ее партнер Георг (Ханс Лёв) решаются на экспериментальную процедуру в частной клинике репродуктивной медицины. Но после тяжелых родов в жизнь Юлии входит мучительное чувство отчуждения. То, что сначала кажется послеродовой тревогой, постепенно превращается в пугающее подозрение: ребенок, которого Юлия забрала из клиники домой, может быть не ее сыном.
После лечения в клинике беременность Юлии наступает с первой попытки, и до родов все протекает спокойно. Но именно в родильной палате фильм впервые нагнетает напряжение. Медленно вращающаяся камера превращает сцену в замкнутое пространство нарастающего ужаса, где с каждой минутой все очевиднее — что-то идет не так.
Когда ребенок появляется на свет, он не издает ни звука, и доктор Вильфорт (Клас Банг) поспешно уносит его из палаты, не дав матери увидеть сына. Родители часами остаются в неведении, а когда на следующий день Юлии возвращают внешне здорового ребенка, ее тревога не уходит, а лишь усиливается.
Пока Герлинда (Юлия Франц Рихтер), акушерка из клиники, совершает слишком фамильярные визиты на дом, Георг будто не замечает ничего подозрительного. Это только усиливает напряжение между супругами. В ответ на опасения Юлии он все охотнее встает на сторону врача. Вместе они намекают на необходимость психиатрической помощи из-за послеродовой депрессии и предлагают увезти ребенка к матери Георга.
Борьба Юлии за правду становится отчаяннее, когда до нее доходят рассказы других матерей о странном опыте в клинике, а доктор Вильфорт оказывается не тем заботливым чудотворцем, каким кажется за своей тихой манерой речи и безупречно белым халатом. Лойенбергер наполняет свою игру тихим достоинством, и даже когда действия Юлии становятся экстремальными — вплоть до попыток причинить младенцу боль, чтобы заставить его заплакать, — зритель не теряет доверия к ее восприятию происходящего.
«Мамин ребенок» неизбежно вызывает ассоциации с «Ребенком Розмари». Оба фильма строятся вокруг матери, в одиночку пытающейся понять, что происходит с ее ребенком, пока мужчины вокруг подменяют заботу контролем. Не решаясь дать младенцу имя, родители временно называют его Адрианом — так звали ребенка в фильме Романа Полански. Этот Адриан, возможно, не Антихрист, но в его поведении есть странность: он спит под оглушительный шум, смотрит перед собой невидящим взглядом и редко плачет — даже когда Юлия, поглощенная подготовкой к концерту Шуберта, забывает покормить его целый день.
Джоанна Модер уверенно выстраивает психологический триллер на двусмысленности: то ли послеродовая депрессия подпитывает паранойю Юлии, то ли с ее новорожденным сыном действительно что-то не так. Каждый раз, подходя к границе полноценного хоррора, фильм отступает. Модер лишь намечает возможность телесного ужаса — этому, в частности, служит повторяющийся образ аксолотля, мексиканской саламандры, способной восстанавливать утраченные конечности, — но так и не доводит тревогу до жанрового предела.
Когда фильм пытается приоткрыть карты и обозначает клинику Вильфорта как возможный центр «производства» необычных младенцев — почти не плачущих, не требующих заботы, словно не знающих ни боли, ни голода, — эта линия оказывается скорее обозначенной, чем по-настоящему разработанной. Поэтому кульминация, пытающаяся дать абстрактные ответы, выглядит слабее самой интриги. Шаг в сторону ужаса сделан поздно и слишком осторожно, и эффект получается скорее смазанным, чем пугающим.
Тем не менее, несмотря на жанровую неровность, фильм остается убедительным. Во многом это заслуга актеров и Роберта Оберрайнера, чья выразительная операторская работа к финалу становится более зловещей, уходя в густые фиолетовые тона. В итоге «Мамин ребенок» работает не только как триллер, но и как мрачное исследование раннего материнства, послеродовой уязвимости и болезненного разрыва между внутренней реальностью женщины и тем, как ее состояние воспринимают окружающие.