В ворота въехал экипаж. Павел узнал, чей. Брат фаворита Зубова. Тот самый Зубов, которого он ненавидел больше всех при дворе. Зачем сюда, ночью? Жена Мария Фёдоровна потом запишет в дневнике: он был бледен. Думал, что везут арестовывать.
5 ноября 1796 года. Гатчина. Поздний вечер.
Зубов вошёл. Снял шляпу. Произнёс: государыня в тяжёлом состоянии. Наследник должен ехать в Петербург.
Мать умирала. Трон открывался. После тридцати четырёх лет.
Я долго думала об этом моменте. Человек, которого собственная мать планировала лишить трона, едет забирать этот трон. Сложно придумать более горькую иронию в истории королевских династий.
Судьба Екатерины II и её сына Павла: это история монархии во всей её неприглядной правде. Королевские династии хранят немало подобных историй: заговоры вокруг трона, наследство как оружие, ненависть между родителем и наследником. Но мало историй, где мать так последовательно уничтожала сына, и всё равно сделала его императором.
История монархии Романовых: детство и первый переворот
Павел Петрович родился 20 сентября 1754 года. Мать не воспитывала его с рождения: Елизавета Петровна немедленно забрала внука к себе и окружила армией нянек и воспитателей. Екатерина видела сына редко, только по специальному дозволению бездетной государыни.
Он рос без матери. Не потому что она была занята государством, а потому что у неё не было выбора: Елизавета решила за неё.
Ему было восемь лет, когда всё изменилось.
Июнь 1762 года. Переворот. Отец, Пётр III, арестован, а через несколько дней скончался при «невыясненных обстоятельствах». Мать провозгласила себя императрицей.
При этом войска, давая присягу, клялись не только Екатерине, но и наследнику Павлу Петровичу. Мальчика восьми лет использовали для легитимации переворота. Его именем в том числе удерживали власть.
Есть данные, что в преддверии коронации Екатерина дала письменное обязательство: по достижении Павлом совершеннолетия передать ему корону. Потом это обязательство уничтожила. Поступаться властью она не собиралась ни тогда, ни позже.
Заговоры и наследство: обещание, которое исчезло
Павел повзрослел. Многие при дворе ожидали: мать передаст власть. Не передала.
Напротив. Его не приглашали на совещания. Его мнение не спрашивали. Когда у Павла родились дети, Екатерина поступила с внуками так же, как Елизавета поступила с ним: забрала Александра и Константина к себе на воспитание. Отец видел старших сыновей по расписанию, в отведённое государыней время.
Потом был Гатчинский дворец. Екатерина подарила его сыну, и это выглядело как щедрость. На деле это был способ убрать его из петербургского двора.
Гатчина находилась в сорока пяти километрах от столицы. Достроенная к 1781 году, резиденция была комфортной. И совершенно изолированной.
Там Павел занимался тем, что умел: муштровал маленькую армию по прусскому образцу, устанавливал порядки, которых ему не давали устанавливать в столице. Строгая форма одежды, жёсткое расписание. Гатчинские порядки были строги до абсурда, над ними насмехались в петербургских гостиных. Но это был его мир. Единственный, который у него был.
Когда он понял, почему мать сделала этот «подарок», обида стала другой. Не мальчишеской, а взрослой. Холодной. Гатчинские годы сформировали в нём образ жизни, прямо противоположный материнскому: строгий распорядок вместо балов, прусская субординация вместо фаворитизма, чёткая иерархия вместо двора, где всё решал любовник государыни. Каждый его выбор в Гатчине был молчаливым приговором Петербургу.
Екатерина за всё это время много раз приезжала в Гатчину, когда та принадлежала Орлову. К сыну не приехала ни разу.
Историк Валишевский, подробно изучавший эти годы, писал о Павле как о человеке, превратившемся в «более или менее открытого противника матери». Обида накапливалась десятилетиями. Он ненавидел её образ жизни, её политику, её фаворитов, от которых зависела судьба государства. Каждое её решение воспринимал как личное оскорбление.
Когда во время Пугачёвского восстания он предложил матери поехать в армию, она отказала. Когда он хотел принять участие в переговорах с Турцией, отказала снова.
Тридцать четыре года ожидания. С восьми до сорока двух.
Политическое влияние матери: манифест, который не вышел
В последние годы правления Екатерина приняла решение, которое так и не было исполнено. Документальных свидетельств сохранилось немного.
Трон должен был перейти к Александру, внуку. К тому, кого она воспитывала сама, кому доверяла, кого видела государем. Придворные ждали: вот-вот выйдет манифест об отстранении Павла и заключении его в эстляндском замке Лоде. Александр объявлялся наследником.
Манифест так и не вышел.
Почему. История не даёт точного ответа. По наиболее известной версии, в момент агонии Екатерины кабинет-секретарь Безбородко вошёл в её кабинет и уничтожил завещание. За это при новом императоре он получил высший чин канцлера.
Историки к этой версии относятся с осторожностью. Согласно указу Петра I от 1722 года, завещание монарха имело законную силу только при обнародовании при его жизни. Екатерина потеряла сознание 5 ноября и так и не пришла в себя. Существовало ли завещание, существовал ли манифест, достоверно неизвестно.
6 ноября 1796 года Екатерина II покинула этот свет. Трон перешёл к Павлу. Не потому что она хотела. Потому что не успела помешать.
Парадокс наследства: как враг делает императором
Парадокс этой истории в следующем.
Екатерина убрала его от двора и забрала его сыновей. Уничтожила своё обещание. Тридцать лет не подпускала к государственным делам. И при этом именно она сделала его императором. Причём в нескольких смыслах.
Переворот 1762 года установил Павла как законного наследника: войска присягали ему вместе с ней. Убирая отца, Екатерина невольно укрепила юридические позиции сына. Закон о престолонаследии она так и не изменила, а существующий давал трон Павлу. И умерла в самый неудобный для своих планов момент.
Тридцать четыре года, которые она потратила на то, чтобы не дать ему власти, в итоге только укрепили в нём убеждённость в своём праве. Когда власть пришла, он встретил её не как подарок. Как то, что причиталось с процентами за долгое ожидание.
В историографии есть формулировка, которая точнее прочих описывает это противоречие. Валишевский писал, что Павел «терял крайне непрочные шансы» при живом отце: никто не знал, захочет ли Пётр III сделать его наследником.
Но именно переворот Екатерины, убравший отца, обеспечил Павлу конституционно чистое положение наследника. Она убила его отца. Она обеспечила ему трон. Два действия одного человека, с разницей в тридцать четыре года.
Влияние на историю страны: месть через перезахоронение
Павел стал императором 6 ноября 1796 года в сорок два года.
Первое, что он сделал, была не дипломатическая нота и не государственный указ. Приказал перезахоронить отца.
Пётр III после переворота был погребён без почестей в Александро-Невской лавре, не в Петропавловском соборе, царской усыпальнице, куда полагалось хоронить коронованных особ. Павел изменил это. Прах отца перенесли в Петропавловский собор. Павел лично провёл обряд посмертного коронования: надел корону на гроб отца.
Погребение объявили совместными похоронами «Петра III и его супруги Екатерины Алексеевны». Просто женой, не императрицей. Той, что лежала рядом с мужем, которого пережила на тридцать четыре года.
Это было публичным вычёркиванием матери как самостоятельного монарха.
Следом вышел Акт о престолонаследии, первый официальный документ Павла как государя. Отныне трон передавался только по мужской линии. Никаких женщин-императриц. Никакого повторения 1762 года.
Таврический дворец Потёмкина, любимца матери, превратили в казармы. Там, где некогда блистали дамы екатерининской эпохи, встали лошади.
Фавориты матери были отставлены или унижены. Всё, что напоминало о её эпохе, Павел системно уничтожал. Он царствовал торопливо и яростно, как человек, которого тридцать лет держали взаперти и который боится, что дверь снова закроется.
А вот чего почти никто не вспоминает. Жена Павла, Мария Фёдоровна, в дневнике той ноябрьской ночи сделала короткую запись: он был бледен, когда Зубов произнёс слова об агонии матери. Что именно он сказал в тот момент, она не записала. Тридцать четыре года ожидания, ненависть, страх, право на трон — всё это было в той паузе. И она её не записала.
P.P.S. Рада, что дочитали до конца. Для меня в этой истории самое пронзительное не месть и не политика. А этот момент в Гатчине: человек, которого мать планировала посадить под арест, узнаёт, что она умирает — и становится белым.
Что там было: страх? Облегчение? Что-то третье? Напишите в комментариях. Мне правда интересно.