РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
Март пришёл не капелью, а ветрами. Сначала подул южный ветер — тёплый, сырой, он облизывал сугробы, и те оседали, делались рыхлыми, как старая вата. Потом ветер переменился на северный, ударил морозом в три дня, и всё застыло коркой — и снег, и река. А потом — рванул снова, уже с запада, с дождём, и началось.
Снежеть вскрылась в ночь на Благовещенье.
Анна проснулась от грохота — лёд лопался, шёл с треском, льдины тёрлись друг о друга, налезали, крошились. Весь следующий день река шумела, вздувалась, подтапливала низинные луга, и вода подобралась почти к самому огороду — до плетня оставалось саженей пять.
— В этом году большая вода, — сказал Егор, глядя с обрыва. — Надо вещи на чердак переносить.
Они перенесли: сундук с одеждой, мешки с мукой, кринки с соленьями. Настя сидела на печи, свесив ноги, и смотрела, как родители бегают туда-сюда.
Она уже ходила сама — нетвёрдо, придерживаясь за стены, но ходила, и это была единственная радость в доме.
Анна стала поправляться медленно.
Тело пережило потерю, но душа — нет. Она делала всё, что нужно, но без огня. Егор видел это и боялся, что она никогда не вернётся к той, прежней, что смеялась в покос и пела песни у люльки.
Но беда пришла не изнутри. Беда пришла с водой.
*****
Вода спала через неделю.
Снежеть вошла в берега, оставив на лугу чёрную жижу, обломки льда и коряги, нанесённые течением. В ту пору — в середине апреля — и появился на дороге человек.
Не с той стороны, откуда приходила Мария, а с другой — из леса, со стороны дальних деревень.
Егор увидел его из окна: шёл один, в чёрном пальто, с палкой. Не по-крестьянски одет — длинное пальто, шляпа, сапоги с глянцем. У крыльца остановился, постучал.
— Здравствуйте, — сказал, когда Егор открыл. — Здесь ли живут Голубевы?
— Здесь, — насторожился Егор. — А вы кто?
Человек снял шляпу, поклонился. Лицо у него было бледное, с проваленными щеками, и глаза — усталые, с красными прожилками. Лет сорока, не больше.
— Я муж той женщины, что приходила к вам зимой. Марии. Муж её законный.
Меня зовут Фёдор. Освободился.
Егор молчал, сжимая дверной косяк. Анна подошла из-за его спины, встала плечом к плечу.
Настя выглядывала из-за её юбки.
— Я не враг вам, — сказал Фёдор. — Можно войти? Замёрз я. Три дня шёл.
Егор посторонился.
Фёдор вошёл, сел на лавку у двери, не смея пройти дальше. Анна подала ему кружку горячего взвара — из трав, с мёдом. Он пил маленькими глотками, грел руки, не глядел на них.
— Говори, — сказал Егор.
— Мария умерла, — выдохнул Фёдор.
В избе стало тихо. Настя перестала возиться, прижалась к Анне. Анна побледнела.
— Как?
— Замёрзла. Когда ушла от вас, пошла пешком на станцию. Сбилась с дороги, метель была. Нашли её через три дня — под елью, в сугробе. Я в тот момент в тюрьме сидел.
Мне сказали только через месяц.
Он допил взвар, поставил кружку, поднял глаза. Глаза были не злые — пустые, с тоской.
— Я не к тому, чтобы просить. Я знаю, что она вам наговорила.
Она с ума сошла, когда ребёнка отняли. Пить начала.
Я её бил раньше , прости Господи. Теперь вот — одна.
— А дочка? — тихо спросила Анна.
— Ты за дочкой пришёл?
Фёдор посмотрел на Настю.
Девочка спряталась за Анну, выглядывала одним глазом. Он долго смотрел, потом покачал головой.
— Нет. Не за дочкой. Что я ей дам?
Квартира в городе — казённая, работы нет, руки у меня… — Он показал ладони — в шрамах, с приросшими ногтями.
— Тюрьма не красит. Я её сюда привёл — сам же и привёл, когда она родила. У нас уже двое было, а третьего не прокормить. Вот и отдали Марфе, а Марфа — вам. Я был заодно. А потом меня взяли. И она одна…
Он замолчал, закрыл лицо руками.
Плечи его тряслись — тихо, беззвучно.
Егор смотрел на него, и в нём боролись два чувства: жалость и страх. Жалость к этому сломленному человеку, страх — что сейчас он скажет: «Я отец, забираю».
Но Фёдор выпрямился, вытер лицо ладонью.
— Я не забираю. Я просить пришёл — оставьте её себе
. Растите. Я уеду. На Север, говорят, лес валить зовут.
Там и сгину. А ей с вами лучше. Вы её любите — я вижу. А мы с матерью… мы не смогли.
Анна заплакала — тихо, не вытирая слёз. Егор подошёл к Фёдору, протянул руку. Тот пожал — неуверенно, как будто забыл, как это делается.
— Оставайся на ночь, — сказал Егор. — Отдохни. Завтра поговорим.
— Спасибо. Только я не один пришёл.
— Как не один?
Фёдор поднялся, выглянул в окно.
— За мной пошли. Двое. Из города.. Они узнали, что Мария ходила сюда, и что есть девочка. Теперь хотят изымать — проверять условия.
Я их обогнал, хотел предупредить.
Егор посмотрел на Анну. Та перестала плакать, замерла, прижимая Настю.
— Когда будут?
— К вечеру. Или завтра утром.
Егор подошёл к стене, снял ружьё. Проверил — заряжено ли. Анна вскрикнула:
— Егор! Что ты?
— Не отдам, — сказал он. — Никому.
— Они с властью , — тихо сказал Фёдор. — Не стреляй. Сядешь. И ей тогда точно конец — в детдом.
Егор опустил ружьё. Сел на лавку, уронил голову в руки. Настя вышла из-за Анны, подошла к нему, потрогала за плечо. Он поднял лицо — мокрое, серое.
— Что делать, Аня? Что делать?
****
Позвали Родиона. Тот пришёл, выслушал, покачал головой.
— Прятать надо, — сказал.
— Пока не уедут. Либо в лес увезите, в зимовье. Там неделю пересидите
. А я скажу — уехали, мол, в город, ищи-свищи.
— В лес — с ребёнком? — Анна покачала головой. — Холодно ещё. Да и сыро.
Заболеет — и что?
— А здесь — заберут, — сказал Родион. — Выбирай.
Фёдор молчал, сидел в углу. Потом поднялся:
— Я могу им сказать, что девочка умерла. Что Мария ошиблась. Что вы тут ни при чём.
— Умрёт — найдут, — ответил Егор.
— Врунов не любят.
— А вы спрячьте. Я задержу их. Скажу — не помню дорогу, заблудился. Вы за это время — в лес.
Анна смотрела на него — на этого чужого, несчастного человека, который готов был рисковать собой ради дочери, которую сам же бросил.
— Зачем тебе это? — спросила она.
— Затем, — ответил Фёдор, не поднимая глаз, — что я отец. И хоть раз в жизни хочу поступить как отец.
****
Решили быстро. Егор запряг Зорьку в сани — хотя снег почти сошёл, но в лесу ещё держался. Собрали узел: тёплые вещи, крупу, сухари, коровье масло в берестяной туеске, флягу с водой. Настю закутали в два одеяла — она не понимала, что происходит, но чувствовала тревогу и не плакала, только жала
сь к Анне.
— В зимовье нашем, — сказал Егор. — За рекой, вёрст десять. Там печь есть, дрова. Неделю продержитесь.
— А ты?
— Я вернусь. Встречу этих. Скажу — нету, уехали. А потом приду к вам.
Анна взяла Настю на руки, села в сани. Егор поцеловал её в лоб — жёстко, по-мужицки. Она ответила — молча, прижавшись.
Фёдор стоял у калитки, глядел, как они отъезжают.
— Спасибо вам, — крикнул он вслед.
Анна обернулась. Посмотрела на него — на его сгорбленную фигуру, на чёрное пальто, которое было ему велико. И подумала: «Вот он, отец Насти. Не злой. Не добрый. Просто сломленный. И нам теперь уходить из-за него и из-за неё».
Дорога была тяжёлая. Сани вязли в грязи на открытых местах, Егор шёл рядом, подталкивал, кнутом помогал. Лес встретил их сыростью, запахом прелой листвы и сосновой коры. Где-то в глубине стучал дятел — мерно, как отсчитывал секунды.
Зимовье стояло на берегу лесного ручья — маленькая избушка без окон, с дверью, обитой войлоком. Егор открыл замок, завёл Зорьку под навес, задал овса. Анна вошла внутрь — темно, пахло мышами и сухой травой. Настя всхлипнула — испугалась.
— Ничего, маленькая, — сказала Анна, садясь на нары. — Поживём тут. Недолго.
Она развела огонь в печурке — труба вывела дым наружу, стало теплее. Егор помог натаскать воды из ручья, сложил дрова, проверил, не течёт ли крыша.
— Я к вечеру завтра, — сказал он. — Если не приду на третий день — идите в деревню. Но приходите не к себе, к Родиону. Поняла?
— Поняла.
Он поцеловал Настю, погладил Анну по щеке и ушёл. Сани заскрипели по лесу, затихли. Осталась только тишина — глухая, лесная, с криком козодоя где-то далеко.
Анна сидела у печки, прижимая к себе Настю. Девочка заснула, утомлённая дорогой. Анна смотрела на огонь и думала: «От кого мы бежим? От правды? От закона? От самих себя? Она — моя. Я её мать теперь. Но по бумаге — чужая. И у неё есть отец, и мать умерла, и они придут и отнимут».
Она заплакала — тихо, чтобы не разбудить Настю. Слезы текли по щекам, падали на детскую голову. А за стеной шумел лес, и где-то далеко вздыхала река, неся свои воды к большой земле.
*****
Первый день в зимовье тянулся бесконечно. Анна сидела у печурки, подбрасывала мелкие полешки — дрова берегла, потому что Егор обещал привезти ещё, но не сегодня, а завтра. Настя спала, просыпалась, требовала еды, снова засыпала. В избе было тесно, темно — единственное окно, затянутое бычьим пузырём, пропускало серый, болотный свет.
Анна не находила себе места. Выходила на улицу — лес стоял мокрый, чёрный, без птиц. Ручей шумел за поворотом, вода бежала по камням, и этот звук — вечный, равнодушный — наводил тоску. Она всматривалась в лесную дорогу, по которой уехал Егор. Никого.
«Задержался, — думала она. — Лошадь устала. Или грязь засосала. Или те, из опеки, пришли рано, пришлось отбиваться».
Она отгоняла худое, но худое лезло само.
На второй день Анна начала молиться. Не умела толком — только шептала: «Господи, сохрани его. Господи, верни». Настя смотрела на неё большими глазами и молчала — чуткая, как зверёк.
Егор не пришёл ни на второй день, ни на третий.
***
Анна приняла решение. Собрала узел, закутала Настю, вышла. До деревни — десять вёрст лесом, потом через реку вброд? Нет, реку не перейти — половодье. Значит, в обход, по старой гати, где когда-то была плотина. Там пешком — часа четыре, если не заблудиться.
Она пошла. Настя сидела на руках тяжело — девочка выросла за зиму, весила уже не два пуда. Анна несла её, меняла руки, отдыхала на пнях. Лес стоял сырой, слякотный, корни скользкие. Она падала, вставала, шла дальше. Губы кусала в кровь, чтобы не заплакать.
К вечеру вышла к околице. Деревня выглядела пустой — избы стояли с закрытыми ставнями, ни дыма, ни лая собак. Она пошла к Родиону.
Родион сидел на крыльце, чистил ружьё. Увидел её — встал, подошёл, помог снять Настю.
— Одна? — спросил глухо.
— Где Егор? — спросила Анна. — Он не вернулся.
Родион молчал долго. Потом сказал:
— Проходи в избу.
****
Родион рассказал. Оказывается, те, из опеки, пришли не к вечеру того дня, а на следующий. Двое — мужчина и женщина, молодые, в кожанках. Егор их встретил. Сказал, как договаривались: «Нет здесь никакой девочки. Была, да уехали в город к родственникам».
Не поверили. Стали обыскивать дом — Настиных вещей не нашли, Анну тоже. Но нашли в сенях узел с детскими пелёнками — Анна в спешке забыла. Схватились за это. Егор сказал: «Отданные, для соседки». Не поверили.
— А дальше? — спросила Анна.
— А дальше пришёл Фёдор. Этот, в пальто. И… — Родион запнулся. — Он сказал им, что девочка его, что он отец, и что он забирает её себе. Что вы её украли.
— Что? — Анна вскочила. Настя заплакала. — Фёдор? Он же обещал!
— Обещал. А видно, испугался. Понял, что если не отдаст, то его самого посадят за соучастие. Или просто — человек слабый.
— А Егор?
— Егор, когда услышал, — он ударил Фёдора. Сильно, в лицо. Тот упал. А те, из опеки, засвистели. Приехал участковый. Егора — вязать. Он не давался. Говорят, вырвался, побежал к реке.
— К реке?
— Там лёд уже тронулся, но ещё стоял. Он побежал по льду — на ту сторону. А лёд… — Родион отвернулся. — Лёд проломился. У самого берега. Течение сильное. Искали его мужики из соседней деревни — не нашли. Унесло.
Анна не закричала. Не заплакала. Села на лавку, взяла Настю на руки, прижала к себе. Девочка молчала, чувствуя, как дрожит Анна — мелкой, частой дрожью.
— А Настя? — спросила Анна чужим голосом. — Её забрали?
— Нет. Фёдор, после того как Егор ушёл под лёд, — он отказался. Сказал: пусть у вас живёт. Я не нужен. И ушёл. Куда — не знаю. А опека уехала в город, сказали, приедут через неделю. Проверят условия.
— Условия, — повторила Анна. — Какие условия? Мужа нет. Дома — изба. Есть — картошка. А условия…
Она замолчала. В избе Родиона было тепло, пахло овчиной и кислыми щами. Где-то за печью стрекотал сверчок — единственный, кто не знал о горе.
***"
Анна не спала. Настя уснула на лавке, укрытая тулупом. Анна сидела рядом, гладила её по спине, и мысли её были тяжёлые, как камни на дне реки.
«Егор утонул. Нет его. Не будет. Он ушёл под лёд — спасая нас, спасая Настю. И не вернётся. Никогда. Я не простилась. Не сказала ему ничего. В последний раз — поцеловала в лоб у саней. И всё».
Она вспомнила, как они косили вместе летом, как пахло от него потом и травой. Как он учил её держать косу — «не спиной, Аня, ногами». Как смеялся, когда она заваливалась в стог. Как в первый раз назвал её «женой» — робко, будто не веря.
А теперь река забрала его. Та самая река, которая поила их, кормила рыбой, носила лодку. Она взяла своё.
«И что теперь? — думала Анна. — Одна. С чужой девочкой на руках. С пустым животом. Без денег. Приедет опека — отберут Настю. Потому что вдова, без мужа, какое воспитание?»
Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвила.
«Не отдам. Умру, но не отдам. Егор умер за неё. Значит, и я…»
Она не договорила. Встала, подошла к окну. За окном было черно — ни звёзд, ни луны. Только где-то далеко, за лесом, глухо шумела Снежеть.
****
На рассвете Анна вернулась в свой дом. Пустой, холодный, с открытой дверью — после обыска не закрыли. Печь не топлена, на столе валяется миска с застывшей кашей, на полу — Настина деревянная уточка.
Она затопила печь. Поставила греться воду. Настя проснулась, села на полу, огляделась — узнала. Улыбнулась.
— Баба, — сказала вдруг.
Анна замерла. Смотрела на девочку, на её улыбающееся лицо, на розовые щёки. И заплакала — наконец-то громко, навзрыд, как плачут, когда уже не надо быть сильной. Настя испугалась, подползла, обняла её за колени.
— Баба, не, не, — лопотала она.
Анна подхватила её, прижала к груди. Зарылась лицом в редкие волосы. И сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь ревущую в ушах пустоту прошептала:
— Егор, слышишь? Она сказала «баба». Не мама. Не папа. «Баба». Значит, я теперь для неё всё. И ты — никуда не ушёл. Ты в ней. В нас.
Она верила в это или нет — не важно. Важно было выжить.
А за окном вставало солнце — бледное, водянистое, но тёплое. Последний снег таял на глазах. Река несла льдины, и на одной из них, далеко, там, где течение заворачивало за мыс, чернел обломок саней. И больше — ничего.
. Продолжение следует.
Глава 5