НАЧАЛО РАССКАЗА:
Вера на секунду замялась. Если она сейчас скажет, что она врач, её начнут проверять и неминуемо наткнутся на ту грязную клевету, которую распустил Валерий Сергеевич. Так что она приняла решение.
— Нет, только школу и медицинское училище. Я санитаркой работала раньше, опыт есть.
— Ладно, — вздохнула старшая медсестра, доставая из ящика стола бланк заявления. — Рук у нас катастрофически не хватает, всех подряд берём. Бери ведро, швабру — они в подсобке, в конце коридора — и марш в третье отделение. Там после выписки две палаты генералить надо. И чтобы без пререканий у меня, поняла? У нас тут не курорт, цацкаться с тобой никто не будет.
— Я поняла. Спасибо вам большое за доверие.
Встретили Веру в больнице неласково. Другие санитарки, женщины, побитые жизнью, с потрескавшимися руками и усталыми глазами, смотрели на её ухоженные пальцы, на прямую осанку и спокойное лицо с нескрываемым подозрением и недоброжелательством.
— Гляньте на неё, Фифа какая-то пришла, — шептались они за её спиной, когда Вера мыла полы в коридоре. — Маникюр небось боится облупить, а руки белые, нерабочие. Ничего, к вечеру завоет, не выдержит.
Но Вера не завыла. Она стирала руки в кровь жёсткими моющими средствами, ворочала тяжёлых, беспомощных пациентов, переворачивая их на кроватях, мыла бесконечные больничные коридоры и палаты, и странное дело — отсутствие постоянного психологического давления, к которому она привыкла за годы жизни с Эдуардом и работы у Валерия Сергеевича, действовало на неё как лучшее обезболивающее. Она возвращалась в свою съёмную квартиру с высокими потолками и скрипучим паркетом, падала на кровать без задних ног от физической усталости и мгновенно засыпала. Но просыпалась каждое утро с лёгкой улыбкой.
В первый же свой выходной она уверенно открыла дверь салона красоты, расположенного на первом этаже её дома.
— Здравствуйте, — приветливо встретила её молодая девушка-мастер в чёрной униформе. — Что будем делать сегодня? Кончики подровняем немного? У вас такие красивые, чудесные длинные волосы, жалко их трогать.
— Здравствуйте, — Вера села в кресло, посмотрела на своё отражение в большом зеркале и увидела там женщину из прошлой жизни — уставшую, потухшую, потерявшую себя. — Нет. Мы отрежем всё.
— В смысле — всё? — ножницы в руках мастера замерли, девушка удивлённо подняла брови. — Сантиметров двадцать, наверное?
— Да, примерно столько. Под мальчика, короткую и дерзкую стрижку. Можно оставить длинную асимметричную чёлку, но всё остальное — срезайте.
— Вам не жалко? Вы же их, наверное, годами растили, ухаживали за ними.
— Ни капельки не жалко, — Вера прикрыла глаза и расслабленно откинулась на спинку кресла. — Срезайте всё прошлое. Не хочу больше носить его на себе.
Когда она открыла глаза через час, из зеркала на неё смотрела совершенно незнакомая женщина — стильная, современная и невероятно привлекательная. Короткая стрижка открыла её скулы, сделав их более выразительными, а глаза, обрамлённые асимметричной чёлкой, казались огромными и глубокими.
Она пошла по магазинам. Строгие, сковывающие движения офисные костюмы и блузки отправились в мусорный пакет. Их место заняли свободные, удобные, комфортные вещи: уютные кашемировые свитера оверсайз крупной вязки, широкие мягкие брюки, тяжёлые грубые ботинки на толстой подошве, в которых было удобно ходить по городу.
Жизнь постепенно заиграла новыми, яркими красками. И Вера вдруг с удивлением поняла: тишина и одиночество больше не пугают её, как раньше. Одиночество стало её главным лекарем, лучшим другом и советчиком. Она начала ходить в драматический театр, которого раньше избегала, потому что Эдуард считал это скучным. После спектаклей она подолгу гуляла вдоль холодных городских каналов, кутаясь в тёплый шарф и наблюдая за отражениями фонарей в тёмной воде. Она находила маленькие, спрятанные во дворах нетуристические кофейни, где часами сидела у окна с книгой, не спеша попивая терпкий кофе и никуда не торопясь.
В один из дней она зашла в небольшой антикварный магазинчик на окраине города и увидела на витрине старый, потёртый плёночный фотоаппарат.
— Сколько это стоит? — спросила она у пожилого продавца, который сидел в углу и читал газету.
— О, это хорошая вещь, — продавец отложил газету, снял фотоаппарат с витрины и протянул Вере. — Старая немецкая оптика, такие снимки даёт, что современные цифровые и рядом не стояли. Сущие копейки прошу за него, по сути, даром отдаю. Работает как часы, я проверял.
Вера купила его, не торгуясь, вспомнив, как в студенчестве обожала фотографировать всё вокруг — людей, улицы, закаты, дождь — пока Эдуард не сказал ей, что это бесполезная трата времени и денег на проявку плёнки. Она начала снимать город: хмурых прохожих в пальто, старые двери с облупившейся краской, блики холодного осеннего солнца на тёмной воде. Впервые за пятнадцать лет она просыпалась и спрашивала себя: «Чего хочу я?», а не «Что нужно для нас с Эдуардом?». Она обрела ту спокойную, зрелую, глубинную уверенность в себе, о которой раньше даже не подозревала.
Тем временем в Москве, в опустевшей квартире, Эдуард переживал абсолютный крах всего, что составляло смысл его жизни. Первые две недели после ухода Веры он находился в состоянии странной, мстительной эйфории. Ему казалось, что он наконец-то свободен, что теперь-то он заживёт на полную катушку.
— Ну и катись! — кричал он в пустой квартире, размахивая руками перед невидимым собеседником. — Не нужна ты мне такая! Я свободный мужчина, у меня молодая, красивая любовница, вся жизнь впереди. Деньги? У меня всё есть, я всего добьюсь сам!
Он тут же перевёз Кристину в свою квартиру, представляя, как они будут жить долго и счастливо. Но праздник, увы, закончился слишком быстро, не успев как следует начаться. Кристина, оказалось, не умела готовить пироги с корицей — и вообще ничего не умела готовить, кроме яичницы. Она не умела слушать его проблемы на работе, не вникала в его переживания, не поддерживала, когда у него что-то шло не так. Вместо этого она могла только требовать: новые сумки, новые поездки, деньги на очередную «болезнь родственников», на новое платье, на отдых на море.
— Эдик, ну почему ты такой скучный стал в последнее время? — канючила Кристина, развалившись на диване в гостиной и листая ленту в телефоне. — Мы уже две недели никуда не ходили! Я хочу в клуб, хочу танцевать, хочу, чтобы меня везде приглашали!
— Кристина, ну какие клубы, о чём ты говоришь? — раздражённо отвечал Эдуард, потирая виски, которые снова разболелись. — У меня проблемы с инвесторами, фирма несёт колоссальные убытки, я должен сидеть над отчётами, а не по клубам шататься!
— Ты мужчина или нет, в конце концов? — она вскакивала с дивана и упирала руки в бока. — Решай свои проблемы сам, нечего мне нервы трепать! Дай мне свою карту, мне срочно нужно платье купить на выходные, у меня вечеринка с подругами.
И очень скоро Эдуард начал осознавать страшную вещь: он потерял ту единственную основу, тот невидимый, но прочный фундамент, который держал всю его жизнь в равновесии. Без спокойной, рассудительной, надёжной Веры бизнес его начал стремительно сыпаться. Сам он стал раздражительным, рассеянным, начал совершать одну ошибку за другой. И вот, спустя три месяца бесконечных скандалов, с криками и бранью, он выставил Кристину за дверь вместе с её чемоданами и сумками.
Началась паника. Он понял, что ему срочно, немедленно, любой ценой нужна Вера. Он нанял частного детектива, не жалея денег на дорогие услуги, и через несколько недель на его стол легла пухлая папка с её новым адресом, фотографиями и кратким отчётом о её жизни.
Был прохладный, сырой вечер конца ноября. Вера возвращалась домой после очередной тяжёлой смены в больнице. Она устала, ныли спина и ноги, но внутри было привычное, уже ставшее родным приятное спокойствие. Подходя к своей двери на третьем этаже, она замерла. На лестничной клетке, прислонившись к стене, стоял Эдуард. Он выглядел жалко и потерянно: похудевший, с тёмными кругами под глазами, небритый, в мятой рубашке. В руках он судорожно сжимал огромный, нелепый букет из сотни, наверное, бордовых роз, которые здесь, в этом старом, обшарпанном подъезде с облупившейся краской, казались совершенно неуместными, как ряженый на похоронах.
— Вера! — выдохнул он, делая шаг ей навстречу, и в голосе его слышалась такая тоска и отчаяние, что на миг ей стало почти жаль его.
Он смотрел на неё жадно, ощупывая глазами каждую деталь её облика — новую короткую стрижку, свободную, удобную одежду, спокойное, умиротворённое лицо. Он словно не узнавал женщину, стоявшую перед ним.
— Ты так изменилась… — прошептал он растерянно. — Я бы тебя на улице не узнал.
— Здравствуй, Эдуард. — Голос Веры был абсолютно спокоен, в нём не дрогнула ни одна нотка удивления или радости. — Как ты меня нашёл? И зачем приехал?
— Это неважно, Вера, совсем неважно. Главное, что я приехал за тобой, — забормотал он, протягивая ей букет.
Он попытался всучить ей розы, но она даже не подняла рук, чтобы их принять. Букет неловко повис между ними, и Эдуард, растерявшись, опустил его вниз.
— Послушай меня, умоляю, одну минуту. Я всё осознал, Вера, всё до конца понял.
— Эдуард, говори, пожалуйста, тише, — спокойно попросила Вера. — Ты разбудишь всех соседей, уже поздно.
— Да мне плевать на твоих соседей! Вера, я выгнал Кристину, слышишь? Выставил её вон, как последнюю дрянь. Мне нужна только ты, одна ты. Я без тебя задыхаюсь, жизнь моя полностью рушится, бизнес летит в тартарары.
— Ну что ж, мне очень жаль, — вежливо, как случайному попутчику в поезде дальнего следования, ответила Вера и достала из кармана пальто ключи.
— Стой, не уходи, пожалуйста! — он схватил её за руку, но она мягко, но непреклонно выдернула руку. — Я хочу, чтобы ты вернулась домой. И чтобы доказать тебе свою любовь, я сделал в квартире ремонт. Полный, капитальный.
Он лихорадочно вытащил из кармана телефон, едва не выронив его из трясущихся рук, и включил видео.
— Вот, смотри! — он сунул телефон ей под нос, и на экране замелькали картинки. — Я сделал всё, как ты мечтала, помнишь, ты говорила? Ты хотела снести стену между кухней и гостиной, чтобы было просторно, я всё сломал! Я нанял лучших дизайнеров, каких только смог найти. Везде теперь светлые тона, новая итальянская мебель, тёплые полы, система умный дом. Спальня теперь в персиковом цвете, как ты любишь. Вера, это всё для тебя, всё это ждёт тебя. Возвращайся домой, умоляю тебя, на колени встану.
Вера посмотрела на экран телефона. На видео мелькали красивые, глянцевые, идеальные интерьеры чужой, по сути, квартиры — квартиры, в которой ей больше никогда не жить. Потом подняла глаза на Эдуарда. Она видела перед собой чужого, суетливого, бесконечно далёкого ей человека, с которым их ничего больше не связывало. Его отчаянные попытки купить её прощение новыми стенами, диванами и обоями вызывали лишь лёгкую, грустную улыбку.
— Эдуард, — тихо произнесла она.
— Что? Что мне ещё сделать? Скажи, я сделаю всё, что угодно! Клинику тебе куплю, свою собственную! Мы усыновим ребёнка, как ты хотела, как ты просила все эти годы. Слышишь? Я согласен на приёмного, на любого, хоть двойню!
— Эдуард, остановись, пожалуйста.
Её тихий, спокойный тон заставил его замолчать на полуслове. Он смотрел на неё с таким животным страхом в глазах, как будто перед ним стояла не его жена, а смертельный приговор.
— Дело совсем не в мебели, не в цвете стен и не в количестве спален, — сказала она мягко, но твёрдо. — Дело в том, что мне больше не нужен тот дом. И ты мне тоже больше не нужен, Эдик. Возвращайся в Москву, строй свою жизнь дальше, как хочешь. А мою жизнь оставь в покое, пожалуйста. Я тебя очень прошу.
Она вставила ключ в замочную скважину, и замок громко щёлкнул.
— Вера, нет, умоляю тебя, не закрывай дверь! — он попытался схватиться за ручку, удержать её, но было поздно.
— Прощай, Эдуард, — сказала она, глядя ему в глаза в последний раз, и шагнула внутрь.
Дверь закрылась. В подъезде повисла тяжёлая, гнетущая тишина, нарушаемая только сдавленными, хриплыми рыданиями мужчины, оставшегося по ту сторону этой старой, оббитой дерматином двери.
Вера сняла обувь, повесила пальто на крючок и прошла на кухню. Поставила чайник, подошла к окну, посмотрела на ночной город, на редкие огни в окнах соседних домов. В отражении стекла она увидела себя — свободную, сильную, готовую к любым вызовам судьбы, какую бы форму они ни приняли.
А тем временем жизнь Оксаны, той самой женщины, которая три года была любовницей Эдуарда и которую он бросил умирать с подозрением на страшный диагноз, неожиданно сделала крутой, головокружительный кульбит. Счастье нашло её там, где она меньше всего ожидала его встретить — в самом обычном ветеринарном кабинете глубокой ночью.
В одну из холодных, проливных ночей её маленькая собака, крошечный йоркширский терьер по кличке Кнопка, вдруг начала задыхаться. Оксана в панике, накинув плащ прямо на пижаму и сунув ноги в первые попавшиеся сапоги, примчалась в ближайшую круглосуточную ветеринарную клинику. Она влетела внутрь с криком:
— Помогите, пожалуйста, кто-нибудь! Моя собака не дышит, она умирает!
Из кабинета вышел высокий, широкоплечий мужчина лет сорока в хирургическом костюме и шапочке. У него были удивительно спокойные, добрые глаза, чуть усталая улыбка и большие, сильные руки, которые сразу внушали доверие.
— Тише, тише, не кричите так, — его голос звучал низко, бархатисто, успокаивающе. — Вы напугаете свою приятельницу ещё сильнее. Давайте её сюда. — Он осторожно, профессионально забрал трепещущую Кнопку из рук Оксаны. — Меня зовут Андрей. Пойдёмте скорее в смотровую, я посмотрю, что с ней случилось.
— Я не знаю, что с ней! — Оксана разрыдалась, прислонившись спиной к дверному косяку, потому что ноги отказывались её держать. Накопленный за последние месяцы стресс — страх онкологии, предательство Эдуарда, одиночество, потеря работы — прорвался наружу одним мощным, неконтролируемым потоком слёз. — Она подавилась или отравилась, я не знаю! Если она умрёт, я тоже умру, мне больше незачем жить, понимаете?
Продолжение :