НАЧАЛО РАССКАЗА:
Андрей, ловко и быстро осматривая Кнопку, прощупывая её горло и живот, делая ей какой-то укол, поднял на хозяйку внимательный, изучающий взгляд.
— Жить будет ваша красавица, не переживайте так, — сказал он уверенно, спокойно. — Обычный отёк гортани, аллергическая реакция на что-то, что она съела на улице. Сейчас лекарство подействует, и через полчаса она будет бегать и прыгать, как новенькая.
Он положил собаку на тёплую пелёнку, накрыл её мягким полотенцем и подошёл к Оксане.
— А вот вам, я смотрю, нужна помощь не меньше, чем ей, — он мягко взял её за плечо, усадил на стул. — Это вы чего там собрались умирать? Рассказывайте, что случилось.
— Онкология у меня подозревают, — Оксана опустила глаза, комкая в руках мокрый носовой платок. — Уплотнение нашли, страшное такое. И я так устала бояться, Андрей, так устала, что сил нет. Мне кажется, я схожу с ума.
— А где вы обследовались? В какой клинике? — нахмурился Андрей, садясь напротив неё.
— Сначала в одной частной клинике, потом в государственном онкоцентре направили. Но там врач был такой торопливый, смотрел на меня как на конвейере. Сказал, что все признаки онкологии налицо, и нужна срочная, очень дорогая биопсия. А денег у меня нет, совсем нет.
Андрей тяжело вздохнул, снял перчатки и налил ей из кулера стакан воды.
— Выпейте, успокойтесь. Завтра утром съездите вот по этому адресу, — он взял со стола листок бумаги и написал что-то. — К моему однокурснику. Он блестящий хирург-онколог, работает в государственной больнице, специалист высшей категории. Я ему позвоню сегодня, предупрежу о вас. Доверьтесь ему, он всё проверит как следует, не так, как в тех клиниках.
Время летело незаметно. Спустя всего несколько дней Оксана сидела в ординаторской того самого хирурга, сжимая в руках свежие снимки и анализы. Андрей, взявший на работе отгул, сидел рядом и крепко, ободряюще держал её за руку, не отпуская ни на секунду.
— Ну что ж, Оксана Сергеевна, — врач отложил снимки в сторону, снял очки и внимательно посмотрел на неё. У него было усталое, но доброе лицо. — Можете выдыхать и больше не волноваться. Никакой онкологии у вас нет, это я вам говорю со всей ответственностью. То, что вы видели на снимках — обычная доброкачественная фиброаденома, которая возникла на фоне сильнейшего, затяжного стресса. Оперировать её не нужно, только наблюдаться раз в год у маммолога. Вы абсолютно здоровы, Оксана Сергеевна.
Оксана не могла произнести ни слова. Она открывала рот, но звука не было. Затем она повернулась к Андрею и уткнулась лицом в его плечо, сотрясаясь от беззвучных, облегчённых рыданий.
— Тише, тише, всё уже хорошо, — он погладил её по спине широкой ладонью, и в голосе его слышалась такая теплота, что Оксана окончательно растаяла.
Именно в этот момент она вдруг отчётливо, со всей ясностью поняла: у этого немногословного, спокойного ветеринара нет дорогих машин, нет счетов с шестью нулями в банке. Он не носит брендовые костюмы и не обещает ей золотые горы. Но рядом с ним она впервые в своей жизни почувствовала себя в абсолютной безопасности, под защитой, как за каменной стеной.
Спустя две недели Оксана стояла на крыльце уютного, пахнущего деревом загородного дома. Она поправляла новенькое обручальное кольцо на безымянном пальце — простое, гладкое, золотое, без бриллиантов — и с лёгкой, счастливой улыбкой смотрела, как Андрей играл на лужайке с Кнопкой, бросая ей маленький резиновый мячик. Из открытого окна кухни доносился запах свежеиспечённого хлеба — это его мать, узнав о свадьбе, приехала из соседнего города и теперь хозяйничала в доме. Столичные интриги, предательство Эдуарда, слёзы и унижение, страх смерти — всё это осталось в другой, давно ушедшей жизни.
А вот для Эдуарда наступил период жёсткой, стремительной деградации, с каждым днём всё больше затягивавшей его в болото. Эйфория от того, что старая жена наконец-то исчезла с горизонта, продлилась недолго. И, поняв, что путь теперь свободен и никаких препятствий нет, молодая любовница мёртвой хваткой вцепилась в Эдуарда и его кошелёк, не собираясь отпускать.
— Кристина, давай хотя бы в Турцию слетаем, бюджет урезали, — устало сказал Эдуард.
— Какая ещё Турция? — взвилась Кристина. — Я уже всем своим подругам рассказала, что мы летим на Мальдивы. Ты что, хочешь, чтобы я выглядела перед ними как последняя нищенка, которая не может позволить себе нормальный отдых?
— Кристина, сбавь свой тон, пожалуйста, — Эдуард устало тёр виски, сидя на диване и глядя на финансовые отчёты на экране ноутбука. — У меня в компании серьёзный кассовый разрыв, я тебе уже сто раз объяснял. Инвесторы заморозили стройку жилого комплекса, никто не даёт денег. Я не могу сейчас выдернуть из оборота полтора миллиона на твои дурацкие Мальдивы.
— Не можешь, значит? — её глаза сузились, и в них зажёгся нехороший огонёк.
Она схватила со стола дорогую фарфоровую вазу, которую Вера когда-то привезла из Италии, и с силой швырнула её в стену. Осколки с громким звоном разлетелись по идеальному паркету, который совсем недавно положили по её же настоянию.
— А на свою старую жену ты мог тратить деньги, да? Мог, когда она у тебя была! А на меня не можешь? — её голос переходил на визг. — Я требую, чтобы мы немедленно поженились, и чтобы ты оплатил аренду помещения для моей студии танцев. Прямо сегодня! Иначе я собираю вещи и ухожу к тому, кто меня ценит!
Эдуард, смертельно уставший от этих ежедневных концертов и истерик, сдался. Он влез в огромные, грабительские кредиты под бешеные проценты, чтобы снять для неё студию танцев в центре города. Но та прогорела ровно через три месяца. Кристина не хотела работать — она хотела только руководить, командовать, позировать для красивых фотографий в социальные сети и получать лайки от подписчиков.
Новая жизнь оказалась сущим, беспросветным кошмаром. Кристина устраивала скандалы и истерики по любому поводу: если он задерживался на работе, если не брал трубку с первого гудка, если смотрел на другую женщину. Она проверяла его телефон каждый вечер, контролировала каждый шаг, каждую копейку расходов.
— Куда это ты уставился, интересно? — шипела она на корпоративной вечеринке, при всех дёргая Эдуарда за рукав пиджака, потому что он посмотрел в сторону симпатичной молодой сотрудницы из отдела продаж. — Совсем уже из ума выжил, старый козёл?
Друзья и деловые партнёры отворачивались от них, пряча насмешливые, а иногда и откровенно жалостливые взгляды. Статус Эдуарда в деловых кругах таял на глазах, как прошлогодний снег. Из-за постоянных нервных срывов, бессонницы и бесконечных скандалов он стал рассеянным, забывчивым, начал совершать одну критическую ошибку за другой на работе.
В один из серых, унылых вторников в его кабинете раздался звонок от генерального директора холдинга, куда входила его фирма.
— Эдуард Николаевич, вынужден сообщить вам пренеприятное известие, — голос директора был холоден и официальен. — Совет директоров сегодня принял непростое решение — отстранить вас от руководящей должности в связи с систематическими нарушениями и провалом двух крупных тендеров. Мы предлагаем вам увольнение по соглашению сторон, с выплатой двух окладов.
Деньги закончились стремительно, как вода сквозь пальцы. И как только финансовый поток, питавший их роскошную жизнь, иссяк окончательно, Кристина даже не стала устраивать прощальных сцен. Вернувшись однажды вечером домой, Эдуард обнаружил лишь пустые шкафы, с которых исчезли её вещи, и голые вешалки. На кухонном столе лежала короткая, наспех накарябанная записка: «Ты просто никудышный неудачник, Эдик. А я улетаю в Дубай с мужчиной, который может позволить себе содержать такую женщину, как я. Прощай и не ищи меня».
Кристина ушла к состоятельному бизнесмену вдвое старше Эдуарда, о котором она рассказывала ему, что это её «дядя». Эдуард остался один в пустой, безжизненной квартире, с огромными долгами по кредитам, которые нечем было отдавать, и с гудящей пустотой в голове. Он сломался в тот же вечер, надел пальто и пошёл в ближайший магазин, где купил ящик дешёвого, крепкого алкоголя.
Спустя неделю в гостиной царил полный хаос. Пустые бутылки валялись повсюду — на полу, на диване, на столе. Эдуард сидел на полу, привалившись спиной к дивану, небритый, грязный, в мятой, давно нестиранной рубашке. Глаза его запали, лицо осунулось и постарело лет на десять. Дрожащими, непослушными пальцами он сжимал телефон, записывая очередное голосовое сообщение на номер Веры, который так и не удалил из контактов.
— Милая моя, — бормотал он срывающимся, пьяным голосом в микрофон. — Вера, родная моя, забери меня отсюда, пожалуйста. Я сглупил, я дурак, я всё понял уже давно. Я люблю только тебя, одну тебя. Ты мой свет, моя жизнь, моя единственная. Прости меня, умоляю, прости…
Но все его сообщения улетали в пустоту — номер Веры был давно заблокирован, и они просто исчезали в никуда, не достигая адресата.
С момента переезда Веры прошло уже два с половиной месяца, и она, как это ни странно, была по-настоящему, искренне счастлива. Свобода, словно свежий морозный воздух после долгой духоты, полностью наполняла её лёгкие, разгоняя кровь и даря ощущение, которое она не испытывала уже много лет. Работа санитаркой в государственной больнице, конечно же, была тяжёлой, грязной и изматывающей — её никто не обманывал на этот счёт. Но в то же время она приносила удивительное, ни с чем не сравнимое умиротворение: после того психологического ада, в котором она жила последние годы, физическая усталость казалась благословением. У неё появился узкий, но надёжный круг новых знакомых из числа медсестёр и санитарок — женщин простых, прямых, не умеющих лицемерить и строить интриги. Иногда после смены они собирались в ординаторской, пили дешёвый чай с печеньем и смеялись над житейскими историями, и Вера вдруг ловила себя на мысли, что давно, очень давно не чувствовала себя так легко и свободно в компании.
Прошло несколько недель. В тот день Вера дежурила в кардиологическом отделении. Она как раз мыла полы в длинном, плохо освещённом больничном коридоре, когда из четвёртой палаты раздался отчаянный, срывающийся на визг крик дежурной медсестры:
— Остановка сердца! Срочно зовите реаниматолога! Быстрее, кто-нибудь!
Вера бросила швабру прямо на мокрый пол и метнулась на крик, даже не успев подумать о том, что сейчас она всего лишь санитарка, а не врач. В палате на койке лежал мужчина лет сорока — его лицо стремительно наливалось синевой, губы потемнели. Кардиомонитор над кроватью издавал противный, непрерывный писк и показывал сплошную прямую линию. Молодая медсестра в панике металась вокруг, хваталась то за одно, то за другое, не знала, за что схватиться первой.
— В сторону! — властно, по-военному скомандовала Вера, и медсестра отшатнулась, прижавшись к стене.
Вера подбежала к койке, откинула одеяло, сложила ладони замком на груди пациента и начала делать непрямой массаж сердца, вкладывая в каждый толчок весь свой вес, всю свою силу и всё своё многолетнее врачебное мастерство.
— Качай адреналин, один кубик, быстро! — крикнула она, не прекращая нажимать на грудную клетку. — И готовь дефибриллятор, заряд на двести!
Медсестра, наконец, очнулась от оцепенения и заметалась по палате, выполняя команды. Вера продолжала массаж, чувствуя, как устают руки и как пот заливает глаза, но не останавливаясь ни на секунду.
— Разряд! — скомандовала она, отходя от койки.
Тело мужчины выгнулось дугой от разряда, но монитор всё ещё показывал прямую линию.
— Ещё раз! Заряд двести! Разряд!
И вдруг на экране монитора дрогнула тонкая зелёная линия. Появился неуверенный, но отчётливый зубец синусового ритма, за ним — второй, третий. Мужчина судорожно, всем телом, вдохнул воздух, и его грудь заходила вверх-вниз. В этот момент в палату вбежал заведующий отделением — пожилой врач с седыми усами и усталым, но внимательным взглядом. Николай Петрович замер на пороге, ошеломлённо глядя, как женщина в грязной форме санитарки деловито проверяет зрачки пациента и щупает пульс на его шее.
— Соболева? — спросил он, не веря своим глазам. — Ты что здесь делаешь? Ты же вроде полы моешь, я тебя в коридоре видел. Откуда ты знаешь протокол реанимации?
Вера медленно выпрямилась, слезла с койки и вытерла пот со лба тыльной стороной ладони, оставив на коже мокрый след.
— Я врач-терапевт высшей категории, Николай Петрович, пятнадцать лет стажа, — спокойно ответила она, переводя дыхание. — Пациент стабилизирован, давление пошло вверх, пульс восстанавливается. Думаю, он выкарабкается.
В кабинете заведующего, куда они прошли через полчаса, Николай Петрович долго и внимательно изучал распечатку электронной трудовой книжки Веры, которую она показала ему с экрана телефона.
— Ну и дела, — пробормотал он, покачивая головой и снимая очки, чтобы протереть их. — Врач высшей категории, терапевт, стаж пятнадцать лет — и полы моет в моём отделении. А почему, если не секрет?
— Оговорили на прошлом месте работы, — вздохнула Вера, почёсывая ноющую после массажа руку. — Бывший начальник распустил слух о врачебных ошибках, сфабриковал жалобы пациентов. Ни одна частная клиника не захотела со мной связываться, проверять никто не стал. Ну а жить-то на что-то нужно, вот я и пошла в санитарки.
— Да дураки сидят в этих частных клиниках, — Николай Петрович хлопнул ладонью по столу, и его усы гневно встопорщились. — Ты мужика с того света вытащила, Соболева, без всякого оборудования, голыми руками. Это не каждый реаниматолог сможет. Короче, с завтрашнего дня переводишься на ставку терапевта в моё отделение. Оформлю тебя официально, все бумаги подготовлю. И это не обсуждается, ясно?
Продолжение :