Штаб кружка кибергеологии располагался в старом купеческом особняке на высоком берегу реки Артизы - там, где течение замедлялось, а вода становилась глубже и темнее. Дом этот местные называли «Морозовской дачей», хотя ни один Морозов лично в нём никогда не жил. История была мутной, конспирологической и оттого особенно любимой отцом Арсения.
Особняк построили в 1894 году по заказу Саввы Морозова - того самого, который финансировал Художественный театр и дружил с Горьким.
Но строили не для себя, а для визита императора Николая II, который якобы собирался посетить Алтай после завершения строительства Транссибирской магистрали.
Император так и не приехал - помешала сначала коронация, потом русско-японская война, потом революция.
А особняк остался.
По легенде, Морозов велел построить его по чертежам архитектора Шехтеля, но потом испугался и уничтожил все документы.
Поговаривали, что под фундаментом заложена медная капсула с письмом царю, которое так и не вскрыли.
Другие шептали, что в подвале сохранилась секретная комната для императорской охраны - с отдельным ходом к реке, через который можно было вывести царя в случае покушения.
Арсений в детстве облазил весь подвал и нашёл только ржавые цепи, плесень и скелет крысы.
Но легенда осталась легендой, придавая дому налёт тайны, который так нравился студентам.
Сам особняк был двухэтажным, из красного кирпича, с высокой шатровой крышей и резными наличниками, которые покрасили в белый цвет ещё в девяностых, и с тех пор ни разу не обновляли.
Балкон второго этажа выходил прямо на реку - кованое кружево перил было покрыто чёрной краской, которая пузырилась и отслаивалась, открывая старую, ещё дореволюционную.
Входная дверь - дубовая, окованная железными полосами, с массивной ручкой в виде львиной головы - помнила прикосновения купцов, чиновников, а позже - сотрудников НКВД, которые в тридцатые годы устроили в доме общежитие.
Теперь на дверной раме висела неоновая вывеска «Кружок кибергеологии. Университет Артизеи», мигающая голубым светом.
Арсений вошёл внутрь, скинул у порога высокие технологичные ботинки с терморегуляцией - их мягкие подошвы из вспененного графена бесшумно коснулись деревянного пола.
Ботинки были тёмно-серыми, почти чёрными, с синими светодиодными вставками по бокам, которые мигали при каждом шаге, показывая уровень заряда подогрева.
Сейчас горело три зелёных огонька - батарей хватало ещё на восемь часов.
Он повесил куртку на старый вешал - деревянную, ещё из той же породы, что и дверь, - и пошёл по скрипучим половицам в гостиную, превращённую в общую лабораторию.
В нос ударил знакомый, успокаивающий запах: старый воск, которым натирали мебель, сухие травы (мама развешивала пучки зверобоя и чабреца у печи, чтобы отогнать моль), машинное масло от станков Кости и особый, сладковато-землистый аромат, который исходил от мицелия маминых культур.
Он витал в доме постоянно, смешиваясь с запахом старых книг и нагретого металла, и Арсений уже не различал его носом, только ощущал на языке - привкус сырой земли и свежего хлеба.
В гостиной было светло и тепло. Две стены занимали книжные шкафы - от пола до потолка, забитые фолиантами по геологии, этнографии, микробиологии, а также подшивками журналов «Техника-молодёжи» и «Вокруг света» за последние полвека.
Третью стену почти полностью закрывала голографическая панель - она висела на месте старинного зеркала, которое отец убрал в кладовку, боясь, что его разобьют студенты.
На панели сейчас горела карта окрестностей Артизеи с отмеченными геологическими аномалиями.
Карта была не плоской, а объёмной - голографический проектор, вмонтированный в стену за панелью, выдавал разрешение в 4K на кубометр пространства.
Арсений развернул её жестом, и рельеф поплыл, подсвеченный снизу мягким белым светом, похожим на свечение экрана старого планшета.
Масштаб - один к десяти тысячам: это означало, что сантиметр на голограмме равнялся ста метрам на местности.
В центре пульсировала золотистая точка - их особняк.
От неё расходились голубоватые линии дорог (реальная ширина вычислялась автоматически по спутниковым снимкам), серые пятна городской застройки, зелёные клинья парков и, главное, цветные аномалии, которые «Алатырь» маркировал в режиме реального времени.
В три основных цвета.
Красный - техногенные изменения: старая свалка к северу от города (площадь двенадцать гектаров, уровень загрязнения тяжёлыми металлами - 4.3 ПДК), подземные коммуникации, залитые бетоном шахты.
Синий - гидрологические аномалии: изменение уровня грунтовых вод, цветение водоёмов, геотермальные источники.
Жёлтый - биологические: места массового разрастания мицелия, мутации флоры, роение насекомых-ксенобиотиков.
Карта обновлялась каждые три минуты, подтягивая данные со спутников, дронов-мониторов и датчиков, вмонтированных в опоры ЛЭП.
Арсений увеличил сектор в районе Чудской слободы.
Там, где река делала петлю, аномалия горела густо-фиолетовым - «Алатырь» не мог однозначно классифицировать её ни под один из стандартных цветов.
При касании пальца всплывало окно с данными: «Локация: река Артиза, створ 17-Б.
Изменение цвета водной поверхности - молочно-белый.
Отклонение от исторической нормы: 98 процентилей.
98 процентилей - это не просто статистический показатель. Такая цифра означает, что наблюдаемое значение (в данном случае - отклонение цвета реки от нормы) превышает 98% всех исторических измерений, которые когда-либо проводились в этом месте. Проще говоря, такое бывает только в 2% случаев, то есть очень редко, аномально редко.
Если взять сто замеров цвета реки за последние, скажем, 50 лет и расположить их от самого «нормального» (близкого к обычному зеленовато-серому) до самого «странного» (белого), то 98-й процентиль - это та граница, за которой находятся только два самых экстремальных замера.
То, что текущий цвет воды находится на уровне 98-го процентиля, означает: «Это почти беспрецедентное событие, за всю историю наблюдений такое случалось лишь пару раз».
Ясно. Изменение реки - не лёгкое колебание, а мощная аномалия, выходящая за все мыслимые рамки.
Возможная причина: выброс карбонатных пород, разгерметизация подземной полости. Уровень достоверности: 0.74».
Арсений нахмурился - 0.74 это «скорее да, чем нет», но это не то, что можно назвать уверенностью.
Он приблизил точку ещё сильнее, и на карте проявились едва заметные контуры: под руслом реки, на глубине около двухсот метров, тянулась цепочка пустот - округлых, соединённых узкими протоками, похожих на бусы.
Карст. Или не карст.
Слишком правильная форма для природной полости.
«Алатырь, классификация пустот», - сказал он. ИИ мгновенно подсветил их зелёным с пометкой «антропогенные или биогенные, возраст не определён».
Арсений выдохнул. Под Артизеей кто-то прорыл ходы. И этот кто-то явно не пользовался буровой установкой.
Он смахнул карту в сторону, и она свернулась в мерцающий куб в правом верхнем углу панели.
Но осадок остался.
Под ногами, под старыми купеческими особняками и асфальтом проспектов, лежала пустота.
И она дышала.
В центре комнаты стоял длинный дубовый стол, за которым Арсений когда-то делал уроки, а теперь разбирал образцы пород.
На столе громоздились три монитора (два плоских, третий - изогнутый, 34 дюйма, купленный на распродаже), спектрометр в титановом корпусе (матово-серый, с зелёной кнопкой включения, которая загоралась тёплым светом), несколько флаконов с реактивами и, конечно, старая керамическая кружка с надписью «Я люблю Алтай», которую Арсений получил от Евы на день рождения.
За столом сидела мама.
Вера Святославовна Чудова была женщиной крепкой, невысокой, с быстрыми руками и острым взглядом, который мог просветить человеческую плоть до костей.
В свои пятьдесят два года она выглядела на сорок пять - результат генной терапии, которую она сама испытывала на себе.
Короткая справка
К 2050 году человечество выработало два типа генной терапии: соматическая (правка генов в клетках тела, не передаётся потомству) и герминативная (правка в половых клетках - запрещена почти везде, кроме нескольких подпольных лабораторий).
Вера Святославовна использовала первый тип - таргетную терапию с помощью вирусных векторов (аденоассоциированные вирусы, ААВ) и CRISPR-Cas12 (усовершенствованная версия современной CRISPR-Cas9, более точная и с меньшим числом офф-таргет эффектов).
Она ввела себе препарат, который воздействовал на теломеры - концевые участки хромосом, укорачивающиеся с каждым делением клетки.
Лекарство активировало ген TERT, кодирующий фермент теломеразу, который у взрослых людей обычно «выключен».
В результате клетки кожи, соединительной ткани и частично нервной ткани получили возможность дольше сохранять способность к делению без признаков старения.
Эффект: внешние признаки возраста (морщины, дряблость кожи, седина) замедлились, внутренние органы тоже омолодились примерно на 20–25% от хронологического возраста.
Почему же вдруг Чудова сама стала подопытной?
Вера Святославовна - биотехнолог с этическими принципами.
Она не стала тестировать препарат на животных (бесполезно, потому что метаболизм человека специфичен) или на наёмных добровольцах (дорого и юридически сложно).
Получив разрешение университетского этического комитета (после трёхлетних доклинических исследований на органоидах и компьютерном моделировании), она ввела сыворотку себе.
Риски были реальны: неконтролируемое деление клеток (рак), аутоиммунная реакция, отторжение.
Первые полгода она проходила обследование каждые две недели.
К счастью, препарат показал стабильную эффективность без тяжёлых побочных эффектов.
Сейчас, через четыре года после инъекции, она чувствует себя отлично, хотя признаётся: «Каждое утро просыпаюсь и проверяю, нет ли опухоли. Пока нет».
Почему такая терапия не стала массовой?
- Стоимость. Одна инъекция обходится в сумму, равную годовому доходу профессора университета.
- Индивидуальная настройка. Препарат нужно кастомизировать под геном пациента, иначе высок риск иммунного ответа.
- Долгосрочные риски. Никто не знает, что будет через 20–30 лет: возможно, замедление старения приведёт к накоплению мутаций или хроническим воспалениям.
- Этический вопрос. Доступно только богатым - правительства ввели ограничения, чтобы не создавать «касту бессмертных».
Вера Святославовна - исключение, потому что сама является разработчиком технологии.
Арсений иногда подкалывает её: «Мам, ты у меня киборг». Она смеётся: «Биохакер-самоучка, без страховки».
Чёрные волосы мамы с густой проседью были стянуты в тугой пучок на затылке, заколотый титановой шпилькой (ранее - лабораторная игла, которую она заточила и украсила на свой вкус. Далеко не дизайнерский - сарказм).
Лицо - круглое, с мелкими морщинами вокруг глаз и губ, но без дряблости и упругое, как у женщины, привыкшей работать в поле и в лаборатории.
На ней был старый вязаный свитер цвета хаки (сама связала, из овечьей шерсти, крашенной корой лиственницы), свободные штаны с множеством карманов и домашние тапки на толстой войлочной подошве - серые, с вышитыми утками.
Она сидела, согнувшись над большим стеклянным ящиком, внутри которого на агаровом субстрате росло нечто бледное, сизое, пульсирующее, как живое облако.
- Мам, я дома, - сказал Арсений, наклонился и поцеловал её в щёку. Кожа у неё была тёплая, пахла мылом «Детское» и немного - перекисью водорода.
- Руки помыл? - спросила она, не поднимая головы.
- Я же не в лабораторию, я в гостиную.
- Всё равно. У меня тут чистота.
Арсений усмехнулся и прошёл в угол, где стоял умывальник - старый рукомойник, который отец притащил со свалки и подключил к водопроводу.
Этот рукомойник Глеб Тимофеевич приволок ещё в 2014-м, когда Арсений учился в восьмом классе.
Старый «утконос» советского образца - эмалированная раковина на чугунных ножках, с отбитой эмалью и пересохшим сифоном. И Глеб подключил это страшилище к современному водопроводу.
Он разобрал его до винтика, выварил в соде, зачистил щёткой по металлу, зашпаклевал сколы автоэмалью (цвет «слоновая кость», номер 216).
Новый сифон собрал из медной трубки и двух пластиковых бутылок - вырезал, спаял паяльником с кислотой, промазал герметиком.
Вместо штатного крана прикрутил авиационный шаровый кран от разбитого МиГ-21, который достался ему от друга-утилизатора.
Кран был титановый, матово-серый, с заводской маркировкой «25-1402» и рычажком, который ходил с аристократической плавностью.
Отец вообще умел превращать мусор в артефакты.
В молодости он окончил геологоразведочный техникум, работал механиком в партиях на Алтае и в Саянах - перебирал двигатели ГАЗ-66, чинил лебёдки, паял радиоприёмники в палатках при минус тридцати.
Потом заочно выучился на историка, защитил кандидатскую по чудским древностям, но руки не разучились держать инструмент.
В его кабинете на стене висел не диплом, а набор отвёрток - три десятка, от часовой до метровой, в кожаном рулоне, который он сам сшил.
Он мог по звуку определить, износился ли подшипник в пневмоскутере, за полчаса собрать из обломков работающий генератор и даже мамин стерильный бокс для мицелия спаял из оргстекла, впаяв в крышку ультрафиолетовую лампу от старого облучателя.
«Инженерная мысль и историческая память - это одно и то же, - говорил он, затягивая гайку. - И там, и там надо чувствовать, как детали ложатся друг на друга. И не выдумывать лишнего».
Арсений видел этот рукомойник каждый день, но каждый раз заново поражался: простая вещь, которой полвека, работает как швейцарские часы.
И это было лучшее доказательство отцовского таланта - не рассказывать о прошлом, а делать это прошлое по-настоящему живым.
Жидкое мыло «Био-Морозко» пахло мятой и хвоей.
Он вымыл руки, вытер о полотенце с вышитым медведем и вернулся к столу.
- Что это? - спросил он, кивая на стеклянный ящик.
- «Живая память породы», - ответила Вера Святославовна. - Мой проект. Помнишь, я тебе говорила?
- Ты говорила про мицелий для очистки почвы.
- Это другое. Точнее, развитие. Смотри.
Она подвинула ящик ближе.
Арсений увидел, что субстрат - тёмная, рыхлая масса, похожая на перегной - был пронизан тончайшими белыми нитями.
Мицелий.
Но не обычный.
Нити пульсировали - слабо, но ритмично, с интервалом примерно в две секунды.
На концах некоторых нитей висели крошечные капли прозрачной жидкости.
- Это гриб Pleurotus artizeensis, - сказала мама. - Я его вывела сама, из спор, которые нашла под старым дубом у Денисовой пещеры.
Генетически модифицировала, добавила фрагменты бактерий Geobacter sulfurreducens - тех, что вырабатывают электричество в почве.
Теперь этот мицелий не только разлагает токсины, но и… записывает.
- Записывает? - Арсений нахмурился.
- Электрические сигналы. Ты знаешь, что порода и почва обладают слабой электропроводностью? И что любые воздействия - шаги людей, вибрация машин, даже мысли (точнее, биополя) - оставляют в почве микроскопические изменения? Мой мицелий реагирует на эти изменения. Он растёт вдоль электрических градиентов и… фиксирует их. Как плёнка в фотоаппарате, только живая. Через неделю после того, как мицелий внедрили в почву, можно «проявить» его - обработать специальным реактивом - и увидеть трёхмерную карту всех движений, которые были в этом месте за последние семь дней.
- Это же… это переворот в археологии, - медленно сказал Арсений.
- В криминалистике, экологии, геологии. Да где угодно. - Мама улыбнулась, и морщины вокруг её глаз собрались в лучики. - Но пока это только прототип. Проблема в том, что мицелий живёт недолго - максимум тридцать дней, потом умирает и превращается в обычный перегной. И эта самая треклятая «проявка» - дорогая, нужны наночастицы золота.
Но я работаю над этим.
Она закрыла ящик крышкой, на которой загорелся синий диод - термостат поддерживал постоянную температуру двадцать четыре градуса.
Арсений знал, что этот проект - детище последних пяти лет её жизни.
Она защищала его на кафедре биотехнологии, получала гранты, но крупные инвесторы не верили.
«Сказки, а не наука», - говорили они.
А она всё равно также работала, в старой комнате с протекающей крышей, на свои деньги, на деньги папы, на случайные подработки.
- А папа где? - спросил Арсений.
- В кабинете. Опять копается в своих картах. Сказал, что ты должен к нему зайти, как только появишься.
Арсений кивнул и пошёл в кабинет отца.
Кабинет Глеба Тимофеевича был царством порядка, который непосвящённым казался хаосом.
Тысячи книг, папок, коробок с этикетками, свёрнутые карты в кожаных тубусах, несколько черепов (сурка, коровы и - предположительно - денисовского человека, но отец не был до конца уверен), керосиновые лампы (на случай отключения электричества) и обязательный атрибут - старый настольный компьютер с вентилятором, который гудел практически как трактор.
В углу стояло потрёпанное кресло, в котором отец любил читать вечерами, завернувшись в плед.
Глеб Тимофеевич Чудов резко поднялся из-за стола, когда сын вошёл.
Это был высокий, сутулый мужчина с густыми седыми волосами, зачёсанными назад, и длинной бородой, которую он носил с сорока лет - тогда студенты прозвали его «профессор Чудов-борода».
Ему было пятьдесят шесть, но он выглядел на шестьдесят пять - сказались годы экспедиций, работа в архивах без кондиционера, бессонные ночи над древними текстами.
Лицо его было изрезано глубокими морщинами, как кора старой сосны, но глаза - светло-серые, почти прозрачные - смотрели молодо, остро и с хитринкой.
На нём был старый твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях (куплен в секонд-хенде ещё в 2015-м и с тех пор не менялся), хлопковая рубашка в клетку, горчичного цвета, и домашние шерстяные носки, поверх которых были надеты старые чешки - чёрные, с потёртыми резинками.
Он не признавал домашних тапок, считая их «буржуазным излишеством».
- Ну, ну, - сказал он, прищурившись. - Рассказывай. Вижу по глазам, что спускался.
Арсений сел на край стула, на котором раньше стояла коробка с тетрадями, и кратко пересказал: река, колодец, лестница, пение, тёплые корни.
Отец слушал, не перебивая, только покусывал ус.
- Я знал, что ты туда полезешь, - сказал он наконец. - Рано или поздно. Чудовы всегда лезут куда-то.
- При чём тут фамилия?
- При том, мой мальчик, что Чудовы - это чудь.
- Не в смысле, что мы чудаки, хотя это тоже, - он усмехнулся. - В смысле, что мы потомки тех, кто ушёл под землю. Не все ушли. Некоторые остались. Моя пра-пра-прабабка была из чудского рода, вышла замуж за русского купца, вот и пошла фамилия. Чудов - значит «дитя чуди». Мой отец, твой дед, знал об этом. И его отец тоже. Мы всегда были смотрителями.
- Смотрители, - отец усмехнулся, но усмешка вышла жёсткой, без тепла. - Это не почётная должность, мальчик. Это проклятие.
- В каждом поколении Чудовых рождается один, кто слышит колодец. Не ушами - позвоночником, зубами, снами.
- Ты думаешь, почему твоя мать спит с берушами? Потому что я во сне иногда начинаю подпевать той ноте. Просыпаюсь с кровью из носа и знанием, что там, внизу, уровень воды поднялся на два сантиметра.
- Смотрители не охраняют колодец. Они… - он поискал слово, - согласовывают. Проверяют, не проснулось ли сердце раньше времени. И если просыпается - уговаривают его спать дальше.
- Чем? Жертвой. Не обязательно кровной. Иногда - воспоминанием. Иногда — временем. Мой дед, Илья, отдал колодцу свою охотничью собаку - лучшую лайку на всю округу.
- Пёс заскулил, спустился на три ступени, и больше его никто не видел. Зато колодец успокоился на два года.
- Прадед Ефим, тот, что в 1914-м, отдал свою свадебную рубаху, которую ему будущая жена вышивала три зимы. Рубаха ушла - улетела вниз по лестнице. Сама. Будто её кто-то тащил.
- И ещё пять лет после этого в доме Чудовых не заводились даже мыши - боялись. Так что, когда я говорю «смотритель», я имею в виду человека, который знает, что под землёй живёт долг.
- И что этот долг когда-нибудь спросят с того, у кого фамилия Чудов. С тебя, например. Потому что я старый, и мой голос колодец уже почти не слышит.
Он постучал костяшками пальцев по столу. Звук получился глухой, как удар по пустоте.
Арсений хотел еще и еще уточнять что-то, получить ответ на целый рой вопросов - что значит это эпическое - «смотрителями», но отец уже рылся в ящике стола.
Наконец он извлёк плоскую деревянную шкатулку, инкрустированную перламутром и медью, с потускневшим замочком.
Ключ висел у него на шее, на кожаном шнурке - маленький железный, почти чёрный.
Он вставил ключ, провернул с сухим щелчком, поднял крышку.
Внутри лежал кусок бересты.
- Это карта, - сказал Глеб Тимофеевич. - Ей больше четырёхсот лет. Я нашёл её в 1998 году в старом скифском кургане, который почти уже разграбили. Мне тогда было тридцать, я был молодым кандидатом наук, копал под Новосибирском. Приехал на спешные спасательные раскопки - строили дорогу и наткнулись на захоронение.
Начальник экспедиции сказал: «Бери что хочешь, но через два часа бульдозер всё сровняет». Я успел взять только это.
Он бережно развернул бересту.
Она была тёмной, почти чёрной, со следами копоти и промаслена - видимо, для сохранности.
На ней тускло поблёскивал рисунок, нанесённый чем-то белым - то ли охрой, то ли костяной мукой.
Арсений наклонился.
- Это не просто карта подземных ходов под Артизеей, - продолжил отец. - Это схема всего.
Смотри.
Он провёл пальцем по бересте: от центральной точки, помеченной крестом, расходились линии - тонкие, но чёткие.
Некоторые обрывались, другие уходили далеко за края бересты.
Были там и круги - колодцы? - и странные знаки, похожие на деревья или на грибы-переростки.
- Вот здесь, - отец указал на крест, - наш колодец. «Чудской глаз», как ты его назвал. А вот здесь - подземное озеро, которое мы когда-то нашли на второй день подземных приключений. А вот здесь, - его палец переместился к краю, - сердце подземелий.
- Сердце?
- Колодец пращуров. Легендарное место, куда ушла чудь. Говорят, там спит нечто, что помнит всё. И если его разбудить… - он не договорил. - Карта ведёт туда. Но дорога длинная, опасная. И её не осилит один человек.
Арсений провёл кончиками пальцев по бересте.
Материал был грубым, шершавым, теплее, чем следовало - будто кто-то держал его в руках совсем недавно.
Он вдохнул запах: дым, старая смола, и ещё что-то сладкое, незнакомое, отчего на миг закружилась голова.
- Ты спросил, почему я велел тебе вернуться до темноты, - Глеб Тимофеевич не поднял головы, продолжая разглаживать бересту сухими жёсткими пальцами. - Отвечу.
- Потому что после заката колодец перестаёт быть только колодцем. Он становится голодной глоткой. И всё, что в неё, в эту пропастину, входит, - уже не выходит.
- Ты слышал пение, днём? Детский лепет. Ночью поёт сам камень. И если ты наверху - ты слышишь, но не отвечаешь. А если ты внутри - ты отвечаешь.
- И тогда ты уже не человек, который спустился. Ты - голос. Часть этого зловещего хора.
- Мой дед, твой прапрадед Илья, спустился туда однажды вечером. Вылез утром. Два дня сидел молча, а на третий раскрыл рот и запел - затянул неведомую инвокацию на той же ноте. Ту слышал её.
- И пел три года, пока не умер. Врачи сказали - кататония. А я видел записи: он пел на частоте, которую не воспроизвести человеческими связками. Он уже не был Ильёй. Он был памятью колодца, которая случайно вышла на свет в виде моего несчастного отца. Поэтому я тебя и позвал. Потому что не хочу, чтобы ты стал следующим подневольным певцом этого дьявольского хора.
Отец поднял глаза. В серой глубине зрачков горело что-то тяжёлое, невысказанное.
- Ты спустился. Хорошо. В следующий раз будешь знать: если солнце село, а ты не на поверхности - оставайся там. Потому что назад дороги нет. Это не угроза. Это физика. Точнее, то, что и физика ничего не объясняет.
Он замолчал, отвернулся и начал застёгивать на замки шкатулку. Ключ щёлкнул сухо, окончательно, ка приговор. Арсений не нашёлся, что ответить. Только кивнул и собрался выходить.
- Я иду, - сказал он, обернувшись. - Я должен, я обязан узнать, что там.
- Я знаю, - ответил отец. - Поэтому я тебе и показываю.
- Но не один. Возьми своих студентов, возьми кого-нибудь, кому доверяешь. И помни: артефакты, которые ты встретишь, - далеко не игрушки. Они живые. С ними нужно, поверь - нужно договариваться.
Он свернул бересту, положил обратно в шкатулку, закрыл крышку. Замок щёлкнул, синий светодиод на браслете Арсения мигнул - Алатырь зафиксировал звук.
- Ева знает? - спросил отец.
- Ещё нет. Я ей скажу.
- Скажи. Она умная. Верю, она поможет.
Арсений вышел из кабинета.
В гостиной мама всё ещё сидела над своим ящиком, напевая под нос какую-то народную песню с очень низкой колоратурой.
Перейти на главную страницу Яндекс Браузера
За окном темнело. Река Артиза по-прежнему неспешно несла свои воды в пологих берегах. Все еще белая, чужая, от её вод поднимался к небу тонкий пар.
Он достал браслет, коснулся сенсора.
- Алатырь, соедини с Евой.
- Соединяю.
И на голографическом экране замерцало бледное, сосредоточенное лицо девушки в очках виртуальной реальности.
Продолжение следует...
Читать больше материалов по информационным технологиям блога "В мире ИТ" на Дзен:
Наследие Артизеи. Часть 1. Роман в жанре техно-фэнтези
ANYLOGIC
Подзарядка смартфонов на несущей частоте сети
Технологии цифрового бессмертия
Дополненное бессмертие