— Сергей, если твоя сестра не прекратит вылавливать из кастрюли с супом куриное филе со словами, что ей нужны чистые белки, я начну со со словами о чистом гуманизме бросать в неё картофелинами, — Оля аккуратно, стараясь не звенеть, поставила на стол чашку с чаем. — Причём сырыми. Чтобы дольше помнила.
Сергей даже не поднял глаз от экрана телефона, где сосредоточенно изучал цены на автомобильные свечи. В середине мая мужчины традиционно делятся на два лагеря: те, кто уже уехал на дачу, и те, кто судорожно ищет, на чём туда доехать, чтобы не развалиться по дороге. Сергей относился к промежуточной категории граждан, мечтающих о покое, но застрявших в эпицентре семейного циклона.
— Оля, ну ладно тебе, Ника же временно, — пробормотал он, почесав затылок. — У неё творческий кризис. И личная драма. Человек ищет себя.
— Пусть ищет себя на вокзале, там территория больше, — отрезала Оля, присаживаясь на табуретку и с тоской глядя на подоконник, где сиротливо засыхала герань. — Она ищет себя в нашем холодильнике уже третью неделю. Причём находит исключительно то, что куплено на неделю вперёд для детей. Ромка вчера остался без йогуртов, потому что Вероника делала из них «омолаживающую маску для зоны декольте». Ты видел её декольте? Туда три литра йогурта надо залить, чтобы хоть какой-то эффект наметился.
Май выдался на редкость тёплым, солнце беспардонно заглядывало в окна трёхкомнатной квартиры, высвечивая каждую соринку, которую Оля не успела ликвидировать после работы. Работала Оля в районной поликлинике, насмотрелась на людей разного уровня душевного нездоровья, но родная золовка Вероника уверенно лидировала в её личном хит-параде человеческих странностей.
Вероника, младшая сестра Сергея, прибыла из областного центра с двумя чемоданами, тремя коробками «очень важных вещей» и разбитым сердцем. Сердце ей разбил какой-то очередной непризнанный гений, который, по словам Ники, «не оценил её космического масштаба и потребовал, чтобы она платила половину аренды за студию». Ника платить не привыкла. Она привыкла вдохновлять.
— Оля, ты просто приземлённый человек, — раздался с порога кухни томный голос.
Появилась сама Вероника. В тридцать восемь лет она умудрялась сохранять девическую лёгкость в движениях и абсолютную, железобетонную уверенность в том, что мир создан для её удобства. На ней был шёлковый халат Оли, который та берегла для редких выходов в ванную после бани, и маска на лице — судя по запаху, из тех самых детских йогуртов с черникой.
— Я приземлённый человек, потому что на мне гравитация держится в виде коммунальных платежей, — Оля даже не повернулась. — Ника, халат сними. Он на три размера меньше твоего космического масштаба, по швам трещит.
— Какая ты мелочная, Ольгуня, — вздохнула золовка, изящно отодвигая стул и усаживаясь прямо перед тарелкой с остывающими оладьями. — В человеке должно быть всё прекрасно. И одежда, и мысли. Кстати, у нас закончился тот приличный сыр. Ну, с плесенью который. Я его весь съела, под кофе очень хорошо пошёл. Надо бы купить.
— Сыр с плесенью у нас закончился, потому что его никто не покупал, — ледяным тоном произнесла Оля. — Это был обычный «Пошехонский», просто он лежал в холодильнике с апреля, пока ты до него не добралась. Рада, что тебе понравилось. Как здоровье?
Вероника на секунду замерла, пережёвывая оладушек, но быстро вернула себе маску трагической музы.
— Душа болит, Оля. Душа. Вадим оказался таким мещанином. Представляешь, он посчитал, сколько я трачу на доставку еды! Говорит: «Ты могла бы и сама суп сварить». Ну какой суп? Мои руки созданы для игры на флейте, а не для чистки картошки.
— Флейту я в твоих руках видела один раз, в музыкальной школе, тридцать лет назад, — подал голос Сергей, не отрываясь от телефона. — И то ты из неё свисток сделала.
— Серёжа, ты не понимаешь! — Ника трагически всплеснула бы руками, если бы Оля вовремя не выставила вперёд ложку. — Вы погрязли в быту. Вот у вас дети. Алиса, доченька ваша, вместо того чтобы созерцать прекрасное, учит какие-то дурацкие билеты к экзаменам. Зачем? Женщина должна излучать свет, а не заучивать гражданский кодекс!
Алиса, восемнадцатилетняя студентка первого курса юрфака, как раз в этот момент зашла на кухню в поисках чая. Вид у неё был помятый, под глазами залегли тени от ночных бдений над учебниками.
— Тётя Ника, если я не выучу гражданский кодекс, меня отчислят, — хмуро сказала Алиса, наливая воду в чайник. — А если меня отчислят, мама заставит меня излучать свет со шваброй в руках по всему подъезду. Плавали, знаем.
— Вот, жертва системы! — провозгласила Вероника, закидывая в рот очередной оладьи. — Оля, ты ломаешь ребёнку крылья.
— Я ей сейчас не крылья, а хвост оторву, если она чашки за собой мыть не начнёт, — Оля встала и начала собирать посуду. — Так, семейство. Время седьмой час вечера. Ромка где?
— В комнате, в компьютер играет, — бросила Алиса, забирая свой чай. — Тётя Ника у него из комнаты стул забрала, говорит, ей на балконе медитировать неудобно на табуретке. Он теперь на коробке из-под обуви сидит.
Оля глубоко вздохнула. Метод «досчитай до десяти» в её случае уже не работал, требовался как минимум разряд дефибриллятора. Квартира, заработанная ими с Сергеем в жестоких боях с ипотекой длиною в пятнадцать лет, медленно, но верно превращалась в ашрам для одной отдельно взятой бездельницы.
Конфликт зрел долго, как нарыв на здоровом теле трудовой семьи. Вероника прибыла с девизом «я буквально на пару дней, пока Вадим не осознает свою ошибку». Вадим, судя по всему, обладал редким для творческих людей умом и осознавать ошибку не торопился. Более того, он заблокировал Нику во всех мессенджерах, поменял замки на съёмной квартире и уехал в неизвестном направлении.
Первую неделю Оля честно сочувствовала. Наливала золовке чай, выслушивала монологи о «черствости мужланов» и даже отдала ей старые джинсы, которые стали Оле велики. Но к концу второй недели сочувствие испарилось вместе с двухмесячным запасом туалетной бумаги и тремя банками дорогого шпротного паштета, который Сергей берёг на рыбалку.
Ника жила по собственному графику. Вставала в районе полудня, долго пила кофе, листая журналы Алисы, потом отправлялась на «прогулки по местам силы» — обычно это был ближайший торговый центр, откуда она возвращалась без покупок (денег у неё не было), но с кучей бесплатных пробников кремов и твёрдым убеждением, что продавцы одежды её тайно ненавидят.
— Оля, надо что-то решать, — шептал Сергей ночью, когда они наконец ложились спать. — Она сегодня опять заняла ванну на два часа. Ромка в туалет через балкон готов был прыгать.
— А почему ты мне это говоришь? — Оля повернулась на бок, сердито поправляя подушку. — Это твоя сестра. Вот ты пойди и скажи ей: «Вероника, дорогая, у тебя есть своя квартира в Энске. Там живёт квартирантка. Высели её и живи сама».
— Да как я скажу? Квартирантка ей за полгода вперёд заплатила, Ника эти деньги уже потратила на курсы «Как открыть в себе богиню». Ей ехать некуда, понимаешь? И денег на обратный билет нет.
— Прекрасно. Богиня без гроша в кармане, но с претензией на деликатесы. Серёжа, если к субботе она не съедет, я устрою ей такие курсы выживания в условиях дикой природы, что она пешком до своего Энска дойдёт. Заодно и талию уменьшит.
Суббота приближалась неотвратимо, как майская гроза. Атмосфера в доме накалялась. Вероника упорно не замечала косых взглядов и продолжала вести себя как почётная гостья на курорте «всё включено».
В пятницу вечером Оля вернулась с работы уставшая, как полковая лошадь. В поликлинике был день диспансеризации, и Оля выслушала столько жалоб на поясницу от местных пенсионеров, что у неё самой разболелось всё, включая зубы. Мечта была одна: съесть что-то горячее и лечь лицом к стене.
Переступив порог, она поняла, что покою пришёл конец. Из кухни доносился весёлый смех и запах чего-то явно не диетического.
На кухне сидела Вероника в компании какого-то худощавого мужчины в бархатном пиджаке, на рукавах которого красовались подозрительные пятна, похожие на клей или краску. На столе стояла пустая сковорода, где ещё полчаса назад томились тефтели, приготовленные Олей на два дня.
— Оля! Пришла! — радостно воскликнула Вероника, как будто это она была хозяйкой дома, а Оля — засидевшейся гостьей. — Познакомься, это Эдуард. Он свободный художник и поэт-футурист. Мы познакомились сегодня в парке. Эдуард так тонко чувствует цвет!
Эдуард попытался встать и эффектно шаркнуть ножкой, но наткнулся на взгляд Оли, в котором читался приговор без права на апелляцию, и сел обратно.
— Здравствуйте, — выдавил художник, пряча руки под стол. — Вероника говорила, что у вас очень гостеприимный дом. И тефтели... изумительные. Текстура нежнейшая.
— Тефтели были для детей, — тихо, но отчётливо произнесла Оля, не снимая пальто. — Дети придут из школы через двадцать минут. Что они будут есть, Эдуард? Ваши футуристические стихи?
— Ну зачем ты так грубо, Оля, — надула губы Вероника. — Эдуард находится в поиске мастерской. Его выгнали из прежнего помещения за долги. Я подумала, что наш балкон...
Оля медленно расстегнула верхнюю пуговицу пальто. В голове у неё зловеще заиграл марш «Прощание славянки».
— Наш балкон занят, — чеканя слова, сказала она. — Там стоят колёса от зимней резины и Серёжина лодка. Для Эдуарда и его холстов места нет. И для тебя, Ника, скоро тоже не будет, если ты прямо сейчас не возьмёшь в руки губку и не отмоешь сковороду от тефтелей, которые вы так поэтично сожрали.
Эдуард как-то сразу сдулся, засуетился, пробормотал что-то о «неотложных делах в союзе художников» и бочком, бочком выскользнул в коридор. Через минуту хлопнула входная дверь.
— Ты убиваешь во мне веру в людей! — трагически закричала Вероника, вскакивая со стула. — Ты мещанка! Ты за кусок мяса готова человека уничтожить! Я ухожу!
— Куда? — поинтересовалась Оля, проходя на кухню и оценивая масштаб катастрофы. Посуды скопилась гора.
— В комнату! — гордо заявила золовка и, хлопнув дверью гостиной, закрылась изнутри.
Вечером состоялся семейный совет без участия виновницы торжества. Ромка и Алиса сидели на диване в комнате родителей, Сергей уныло крутил в руках пульт от телевизора, а Оля мерила шагами комнату.
— Всё, Серёжа. Моё терпение лопнуло, как струна на той флейте, — сказала Оля. — Она перешла все границы. Она водит в дом посторонних людей, ест детскую еду и считает, что мы ей обязаны по гробовую доску.
— Мам, она у меня из косметички все пробники утащила, — вставила Алиса. — И тушь мою новую открыла. Она теперь красит ресницы и говорит, что у неё взгляд становится «как у Клеопатры перед встречей с Антонием». Мне этой тушью теперь краситься стрёмно, вдруг там тоже этот... Антоний заведётся.
— А у меня она наушники забрала, — буркнул Ромка. — Сказала, что ей нужно слушать шумы океана для гармонизации внутреннего пространства. Теперь не отдаёт, говорит, океан ещё не до конца её очистил.
Сергей вздохнул, понимая, что защищать сестру больше не имеет смысла. Против лома нет приёма, особенно когда лом в руках у законной супруги.
— И что ты предлагаешь? Выставить её с чемоданами на лестничную клетку? Соседи же увидят. Стыдно, Оля. Скажут, родную сестру выгнали.
— Соседи пусть своими сёстрами занимаются, — Оля остановилась посреди комнаты. — У меня есть план. Завтра суббота. Мы с вами уезжаем.
— Куда? — хором спросили дети.
— К бабе Томе на дачу. Помогать сажать картошку. Все.
— И я? — уныло спросил Сергей, который картошку ненавидел больше, чем свечи для машины.
— И ты, Серёжа. Нам всем полезен физический труд на свежем воздухе. А Вероника остаётся здесь. Одна. Без денег, без готовой еды и без нашей моральной поддержки. Ключи от квартиры у неё есть, пусть сидит.
Сергей подозрительно посмотрел на жену.
— Оля, ты что-то недоговариваешь. В чём подвох? Оставить Нику одну в квартире — это значит вернуться на руины. Она же тут всё перевернёт, устроит салон для своих футуристов.
Оля загадочно улыбнулась. Той самой улыбкой, от которой у опытных пациентов в поликлинике сразу проходили все симуrecordные боли.
— Не устроит, Серёжа. Не переживай. Я обо всём позаботилась. Главное — завтра утром уехать пораньше, пока она спит. Рома, Алиса, собирайте вещи. Берём минимум шмоток, максимум рабочей одежды.
Субботнее утро началось в шесть часов. Семья эвакуировалась бесшумно, как диверсионный отряд. Сергей на цыпочках выносил сумки, дети сонные, но послушные, проскользнули к лифту. Оля шла последней. Перед тем как закрыть входную дверь, она заглянула в гостиную, где под тёплым пледом сладко посапывала Вероника, видя во сне, вероятно, шумы океана и новые порции бесплатного сыра.
Оля аккуратно прикрыла дверь, повернула ключ в замке и на секунду задержалась у щитка на лестничной площадке. Раздался лёгкий щелчок.
До дачи бабы Томы доехали за час. Погода стояла чудесная, птицы пели так, будто знали, что в отдельно взятой городской квартире сейчас начнётся самое интересное. Весь день семейство честно трудилось на грядках. Сергей копал, дети носили воду, Оля занималась обрезкой кустов. Телефон Оли лежал в кармане куртки и молчал до самого полудня.
Первый звонок раздался ровно в 12:15. На экране высветилось: «Ника».
Оля не спеша вытерла руки о фартук, присела на скамеечку под яблоней и нажала на кнопку приема.
— Оля! Что происходит?! — в трубке раздался не голос, а ультразвуковой писк золовки. — У нас в квартире нет света! Вообще! Я проснулась, хотела включить чайник — не работает! Холодильник течёт! Мой йогурт... он превратился в какую-то жижу! Термопот не горит!
— Ой, Ника, привет, — спокойно сказала Оля, откусывая кусочек яблока. — Да, мы уехали на дачу. А со светом... Ну надо же, какая неприятность. Наверное, фазу выбило или авария на линии. Майские праздники, сети не выдерживают нагрузки. Ты проверь, может, у соседей есть?
— У соседей есть! Я выходила, у них там телевизор орёт на всю катушку! Оля, сделай что-нибудь! Позвони в ЖЭК! Я не могу жить без кофе! И телефон у меня садится, осталось четыре процента!
— Ника, милая, как я из пригорода в твой ЖЭК позвоню? У меня тут связь плохая, еле тебя слышу, — Оля для убедительности пару раз дунула в микрофон. — Ты сама сходи, там за углом контра КРЭО. Напиши заявление. Они в понедельник рассмотрят.
— В понедельник?! Вы с ума сошли? Два дня без света? А что мне есть? В холодильнике всё сырое!
— Ну, Вероника, ты же у нас женщина космического масштаба. Питайся солнечной энергией. Заодно и душой очистишься, как ты хотела. Ладно, у меня тут картошка стынет, то есть сохнет. Целую!
Оля отключила телефон и с улыбкой посмотрела на мужа, который как раз подошёл к ней с лопатой.
— Оля... ты выключила автомат в коридоре? — шёпотом спросил Сергей, оглядываясь на тёщу.
— Я? Серёжа, как ты мог такое подумать про законную супругу? Я просто временно ограничила подачу энергоресурсов для стимуляции творческой активности нашей богини. Пусть посидит в тишине, поразмышляет о бренности бытия.
Субботний вечер на даче прошёл идеально. Без шумов океана из чужих наушников, без лекций о вреде мещанства и без исчезновения еды из кастрюль. Однако Оля понимала, что это лишь первый этап операции. Настоящая битва ждала их впереди.
В воскресенье вечером семья вернулась в город. Подъезжая к дому, Сергей заметно нервничал.
— Оля, а вдруг она замки поменяла? Или МЧС вызвала? — переживал он, паркуя машину.
— На какие шиши она МЧС вызовет? У неё четыре процента зарядки было ещё вчера в полдень, — резонно заметила Оля. — Пошли, увидишь плоды просвещения.
В квартире царила гробовая тишина и полумрак. Свет Оля включила в щитке ещё до того, как войти в тамбур. Замки были целы.
Когда они вошли, в коридор вышла Вероника. Вид у неё был такой, будто она только что совершила пеший переход через пустыню Сахару. Волосы растрёпаны, маска из йогурта давно высохла и осыпалась белыми хлопьями на халат, глаза горели нехорошим, совершенно не космическим огнём.
— Вы... вы издеваетесь надо мной! — прошипела она, глядя на Олю. — Свет дали полчаса назад! Я тридцать часов сидела в темноте! Без интернета! Без горячей воды, потому что бойлер тоже отключился! Я съела всю сырую морковь, которая была в ящике! У меня теперь зубы болят!
— Морковь полезна для зрения, Ника, — мягко сказала Оля, проходя мимо неё на кухню. — Зато теперь ты видишь мир во всех его красках. Кстати, о красках. Твой Эдуард не заходил? А то мы тут тефтелей новых привезли, дачных. Из индейки.
Вероника задохнулась от возмущения.
— Всё! С меня хватит! Я не могу оставаться в этом вертепе мещанства и жестокости! Я уезжаю! Прямо завтра!
— Отличная новость, — Оля открыла холодильник и начала расставлять баночки с дачной зеленью. — Мы с Серёжей как раз завтра утречком тебя на вокзал отвезём. И билет тебе купим. В один конец. До твоего прекрасного Энска. Сергей, у тебя же завалялись там какие-то баллы на покупку билетов?
Сергей активно закивал головой:
— Да-да, конечно! Как раз на плацкарт у туалета хватит, нижнее место! Попутчики будут душевные, с кроссвордами и варёными яйцами. Всё как ты любишь, ближе к народу.
Вероника посмотрела на брата, потом на Олю, поняла, что сочувствия здесь больше не выдают даже по талонам, и гордо вскинула подбородок.
— Хорошо. Я уеду. Но ключи от вашей квартиры я оставлю себе! В знак того, что я выше ваших мелких обид. И когда мой духовный кризис завершится, я, возможно, вернусь, чтобы дать вам ещё один шанс стать людьми!
Она развернулась и уплыла в гостиную собирать свои коробки «очень важных вещей».
Оля переглянулась с Сергеем. Тот только развёл руками. Ключи Вероника демонстративно засунула в свой карман джинсов и наотрез отказалась отдавать их перед сном, заявив, что это её «гарантия безопасности от семейного произвола».
Утром в понедельник Веронику с почестями и тремя коробками погрузили в машину. На вокзале она вела себя как Анна Каренина перед роковым шагом — смотрела на поезда с глубокой скорбью и не прощалась, а скорее прощала этот несовершенный мир.
Когда поезд Эшелон—Энск тронулся, Сергей облегчённо вздохнул и обнял Олю за плечи.
— Ну всё, дорогая. Отбились. Квартира снова наша. Правда, ключи она так и не отдала... Сказала, приедет в августе проверять, как мы тут без неё деградируем.
Оля посмотрела вслед уходящему составу, вытащила из сумочки связку ключей с весёлым брелоком в виде матрёшки и покрутила её на пальце.
— Оля, это что? — округлил глаза Сергей. — Это же Никины ключи? От нашей квартиры? Как ты их забрала?
— Пока она на вокзале созерцала прекрасное и покупала в дорогу журнал с кроссвордами, я проявила ловкость рук, которой позавидовал бы любой футурист, — усмехнулась Оля. — Из кармана её джинсов они перекочевали ко мне. А вместо них я положила ей туда старый ключ от бабушкиного сарая в деревне. Он такой же массивный, она и не заметила разницы.
Сергей расхохотался так, что на них начали оглядываться прохожие на перроне.
Казалось, на этом история с прекрасной золовкой и её космическими претензиями была благополучно завершена. Семья вернулась в привычное русло: Ромка вернул свой стул, Алиса успешно сдала первый зачёт, а Оля наконец-то смогла сварить суп, в котором куриное филе оставалось на своём законном месте. Однако покой в этой жизни — штука крайне недолговечная, особенно когда речь идёт о родственниках с богатой фантазией.
Через три дня после отъезда Вероники, в четверг вечером, в дверь квартиры Оли и Сергея раздался настойчивый, яростный звонок. На пороге стоял мужчина в дорогом, но измятом костюме, с огромным букетом увядающих лилий и чемоданом, на котором красовалась наклейка «Энск-Авиа».
— Где она? — трагическим баритоном спросил незнакомец, отодвигая Сергея плечом и проходя в коридор. — Я знаю, что Вероника прячется здесь! Я приехал просить прощения и вернуть её в лоно нашей истинной любви! И кстати, почему её ключ не подходит к вашему замку?! Она дала мне его, чтобы я сделал сюрприз!
Конец 1 части. Вступайте в наш клуб и читайте продолжение...